И. Ю. Чмырева
Школа дизайна НИУ ВШЭ,
115054, Россия, Москва, ул. Малая Пионерская, д. 12
Институт искусств РГУ им. А. Н. Косыгина,
119071, Россия, Москва, ул. Малая Калужская, д. 1
irinachmyreva@gmail.com
Аннотация
Статья посвящена исследованию оптических объектов — зеркал, магических сфер, вортоскопов, калейдоскопических и зеркальных систем — в фотографии и современном искусстве ХХ века. Автор рассматривает эти объекты не только как отдельные мотивы или элементы художественного реквизита, но прежде всего как инструменты преобразования зрения, как медиаторы, с помощью которых художники конструируют новые режимы видимости и выводят изображение за пределы привычного оптического опыта. Начиная с первой трети ХХ века и до конца прошлого столетия эти предметы в коллекциях художников и фотографов, от авангардистов до постмодернистов, были объектами рефлексии и инструментального использования при создании новых произведений.
Статья исследует традицию коллекционирования оптических объектов и создания карт новых, невидимых невооруженным глазом ландшафтов, куда художников приводило использование инструментальной оптики видения. Основной фокус статьи направлен на рассмотрение диалогов искусства и науки, искусства и концепции творчества. Исследование построено на анализе творчества таких авторов, как американский фотограф Элвин Кобурн, чешские фотографы Франтишек Дртикол и Йозеф Судек, фотограф и поэт Лев Горнунг, а также круга российских фотографов нашего времени, вдохновленных творчеством Андрея Тарковского, российских художников Франциско Инфанте и Нонны Горюновой, словацкого художника Рудольфа Сикоры. В статье авторы и их концепции творчества сопоставлены таким образом, что между художниками разных эпох и регионов возникают диалоги, перекидывающие мосты между культурами и эпохами. Также зеркало рассматривается как метафора, визуальный троп, позволяющий художникам иносказательно говорить об исторических реалиях своей эпохи.
Одной из задач исследователя было представить работы художников с зеркалами и магическими объектами в историческом контексте, сопоставляя эволюцию и деформацию оптики видения с глобальными катастрофами и социальными изменениями ХХ века.
Ключевые слова: визуальные искусства, Европа, Россия, ХХ век, визионер, художник, зеркало, вортоскоп, модернизм, авангард, сдвиг, произведение, инсталляция, наука и искусство, модель мира, zeitgeist
Irina Yu. Chmyreva
HSE Art and Design School,
115054, Russia, Moscow, 12 Malaya Pionerskaya St.
Kosygin Institute of Arts, A. N. Kosygin Russian State University,
119071, Russia, Moscow, 1 Malaya Kaluzhskaya St.
irinachmyreva@gmail.com
The paper “Mirror, Magic Sphere, and the Optics of Vision” explores optical objects — mirrors, magic spheres, vortoscopes, kaleidoscopic and mirror systems — in 20th-century photography. The author examines these objects not only as individual motifs or elements of artistic props, but above all as tools for transforming vision — mediators with which artists construct new modes of visibility and extend images beyond conventional optical experience. From the first third to the end of the 20th century, these objects served as instruments of reflection and instrumental means for creating new works for the collections of artists and photographers, from avant-garde to postmodernists.
This study explores the tradition of collecting optical objects and mapping new landscapes, invisible to the naked eye, which artists arrived at using the instrumental optics of vision. The article primarily focuses on the dialogue between art and science, art and the concepts of time. The study is based on an analysis of the works of such artists as the American photographer Alvin Coburn, the Czech photographers František Drtikol and Josef Sudek, the photographer and poet Lev Gornung, as well as a circle of contemporary Russian photographers inspired by the work of Andrei Tarkovsky; the Russian artists Francisco Infante and Nonna Goryunová, and the Slovak artist Rudolf Sýkora. The article juxtaposes artists and their creative concepts in a way that fosters dialogues between artists of different eras and regions, transcending cultural barriers. The mirror is also examined as a metaphor, a visual device that allows artists to allegorically address the historical realities of their time.
The main goal of the researcher was to present the artists’ works with mirrors and magical objects in a historical context, juxtaposing the evolution and deformation of visual optics with the global catastrophes and social changes of the 20th century.
Keywords: visual arts, Europe, Russia, 20th century, visionary, artist, mirror, vortoscope, modernism, avant-garde, shift, work, installation, science and art, world model, zeitgeist
Для цитирования: Чмырева И. Ю. Зеркало, магическая сфера и оптика видения // Журнал ВШЭ по искусству и дизайну /
HSE University Journal of Art & Design. № 11 (3/2026). С. 34–69 DOI: 10.17323/3034-2031-2026-11-34-69
Вы пользуетесь зеркалом, чтобы увидеть свое лицо,
и всматриваетесь в произведения искусства,
чтобы увидеть свою душу.
Джордж Бернард Шоу
Эта статья является частью цикла исследований, посвященных использованию оптических объектов, таких как зеркала и системы зеркал, магические сферы, в искусстве фотографии ХХ — начала XXI веков. Цикл был начат публикацией 2020 года по итогам конференции, где рассматривались вопросы культуры эпохи символизма в Европе [Чмырева, 2020]. В чем заключается гипотеза нынешнего исследования? Автор исходит из допущения, что поиск невидимого, нездешнего, запредельного (не будем сейчас выносить оценок и разделять светлую и темную стороны духовного опыта) постоянно притягивает художников. Попытка выйти за пределы реальности, увидеть будущее, увидеть скрытые смыслы, преодолеть пространство и время, оказаться внутри пророчеств и мифологических толкований — это стезя творцов. Желание разгадать загадку мира и узнать целеполагание жизни занимает людей искусства на протяжении всей истории цивилизации, «от царя Эдипа до Филиппа Дика1». И если мы рассмотрим биографии и практики художников начиная с первой трети ХХ века до наших дней, то обнаружим, что алкание будущего и использование всевозможных магических объектов (символически, а иногда и практически) постоянно присутствуют в их занятиях творчеством.
В предыдущем тексте был собран букет интереснейших персоналий, в первую очередь из представителей американской фотографии, а также рассмотрены свидетельства их обращения к магическим сферам и зеркалам [Чмырева, 2020]. Тот текст сегодня я рассматриваю как интуитивное приближение, коллекцию поэтических рифм, которые были мной услышаны и выстроены не как исследователем, но как эссеистом. Сейчас же мне представляется, что оптические объекты, всевозможные, начиная с магической сферы, зеркал и заканчивая вортоскопом и калейдоскопами, — это элементы, которые возникают в связи с развитием технического прогресса, но их использование обусловлено социокультурными маркерами эпохи, в которую «объект» оказывается в руках художника. Таким образом, зеркало и другие оптические конструкции рассматриваются в этой работе как материальные объекты и как метафора, художественный образ, который выстраивают художники, апеллируя к сложившейся семантике зеркала в мировой культуре и рассматривая многочисленные нюансы смыслов этого объекта как символа.
Во второй половине — конце XIX века маленькие, почти игрушечные магические сферы мы видим на картинах прерафаэлитов и на фотографиях пикториалистов. Где-то на периферии художественного процесса, как шепоты, как бытовые верования и предания, блуждают сведения о первых владельцах этих сфер, державших их до художников в своих руках, о возможной связи предметов и «особого знания». Возникают тени «людей знания». Мир волшебства, из которого эти предметы ведут свою родословную, связан с темами древности и подлинности. Так, сфера, лежащая в руках актрисы Теды Бары2, объявлявшей себя «носительницей знания»3, по преданию, принадлежала древнеегипетской жрице [Чмырева, 2020, с. 208] (Ил. 1). Заметим, что тема «подлинности» магических объектов муссируется внутри кругов, связанных с массовым искусством кинематографа, масс-культурой. Из культуры народной в масс-культуру по наследству переходит запрос на волшебное, тяга к чудесам и народный же «практицизм» — требование подтвердить подлинность артефакта4.
В художественной фотографии (как явлении «высокой культуры») того же периода мы встречаем объекты иной природы: они связаны с темой науки и с темой технического творчества, с тем, что буквально создано современным оптиком или современным инженером, с тем, что рукотворно и рационально. Так, в фотографическом автопортрете Генриха Кюна5 (1907) (Ил. 2) на столе стоит стеклянный объект, напоминающий прозрачный магический шар, но также отсылающий к оптическим сферам из экспериментальной физики.
К началу XX века, с одной стороны, всевозможные магические сферы становятся предметом декора в интерьере art nouveau и позднее art deco (в обоих стилях присутствует тяготение к умолчаниям, игра с метафизическим, пусть и в разной мере). В этом просматривается еще одна рифма между стилем жизни тех времен и современностью: и тогда, и сейчас «ведьмино зеркало» (выпуклое круглое зеркало) можно за сходную цену купить для украшения личного интерьера.
С другой стороны, к началу прошлого столетия у людей культуры формируется привычка окружать себя хрупкими оптическими объектами, собирающими свет, такими как камера, линза объектива, оптическое стекло. (Все они целые, рабочие, функциональные.) С этой размеренной привычкой целостного (globe — как шар) видения, подкрепленного оптическими инструментами, поколение творцов и зрителей приходит к Первой мировой войне. И тогда весь мир, все зеркала старого мира трескаются, всё рассыпается, разлетается на осколки. И начинается эпоха, когда преломления, осколочность видения оказываются созвучны «Zeitgeist»6.
В 1916 году Элвин Кобурн7 создает свой «вортограф» или «вортоскоп [vortoscope]», преломляющий, удваивающий и искажающий свет и изображение одновременно. Появляются «вортографии [vortography]» (1916–1918) (Ил. 3). При помощи системы из трех зеркал и нескольких источников света вортоскопа можно было получить изображения, в которых мир предстает симметричным, равным себе, но Кобурн иначе использует возможности собственноручно сконструированной оптической системы: его интересует эффект сдвига. Всего сохранилось восемнадцать работ, созданных за два года; среди них есть абстракции (стекло в вортографе) и портреты. Мне представляется важным, что Кобурн, живо интересующийся современной философией и теорией нового искусства, ищущий для себя пути выхода за пределы старого изобразительного стиля, знаком с теорией и терминологией кубизма, включающей понятие сдвига.
В эти годы новые направления искусства оказываются панъевропейскими художественными новостями, распространяясь со скоростью телеграфа и поездов, развозящих свежие печатные издания в багаже пассажиров по всему континенту: «Понятие сдвига приходит в лексикон русского авангарда из кубизма, который Матюшин изучал и пропагандировал, ему принадлежит первая на русском языке статья о книге Глеза и Метценже [речь о 1913. — Прим. авт.]… Давид Бурлюк наделяет сдвиг каноническим смыслом для новейшего искусства. Речь идет о „каноне сдвинутой конструкции“, предполагающем четыре пункта: „дисгармонию (не плавность), диспропорцию, красочный диссонанс, дисконструкцию“» [Андреева, 2024, c. 28]. В случае с Кобурном мы видим присутствие трех из четырех пунктов «канона». И его сдвинутая конструкция является воплощением движения, проникновения вглубь, стремления творца добраться до самой сути явления, как будто вскрывая привычную оболочку и смещая ее слои.
Включаясь в разговор о моей гипотезе сдвига в отношении вортографий Кобурна, исследователь «органической культуры» Ирина Михайловна Аликина8 замечает, что начало ХХ века — период единства науки и искусства, когда в физике, математике, химии были сделаны выдающиеся открытия, визуальная и пластическая метафора которых содержится в произведениях художников и музыкантов той поры9: «„Зеркала Кобурна как Лэмбовские сдвиги“.
Попробую прояснить вашу интуицию.
Лэмбовский сдвиг — ничтожно малая, почти неуловимая поправка к энергии, вызванная „кипением“ вакуума. Но именно этот микроскопический сдвиг доказывает, что пустота не пуста и электрон не просто „точка на орбите“, а нечто, взаимодействующее с невидимым.
Зеркала Кобурна [система зеркал, которую фотограф использует для получения своих изображений. — Прим. авт.] тоже вносят минимальный, по сути, сдвиг: они не добавляют новых предметов, а лишь смещают и умножают уже существующий свет. Но результат — не просто искажение, а открытие новой, нефигуративной реальности, которая всегда присутствовала в объекте в виде потенциальных пространственных соотношений. Зеркала, как и квантовые флуктуации, проявляют скрытую структуру мира.
В физике Дирака уровни 2S и 2P совпадают, как один снимок кристалла совпадает с самим собой. Лэмбовский сдвиг „разводит“ их, порождая неопределенность и мерцание виртуальных частиц.
Вортографии Кобурна делают то же самое с оптическим образом: вместо одного устойчивого контура появляется интерференция нескольких реальностей — смещенных, наложенных друг на друга проекций. Кристалл или лицо больше не имеет „основного“ изображения, оно существует как динамическое взаимодействие своих отражений. Это визуальный аналог того, как электрон в квантовой электродинамике обрастает облаком виртуальных частиц, и его «истинное» положение — это сумма всех возможных смещений.
Лэмбовский сдвиг — не помеха, а прямое доказательство поляризации вакуума. Это сигнал из более глубокого слоя бытия.
Зеркала Кобурна тоже не „искажают“ реальность, а сдвигают фокус с поверхности предмета на геометрию силовых линий и вихрей, которую вортицисты считали скрытой энергией современного мира. Ломая привычный силуэт, Кобурн проявляет „энергию формы“ — подобно тому, как сдвиг Лэмба проявляет „энергию пустоты“.
Можно сказать так: вортография — это лэмбовский сдвиг в оптике.
Классический снимок — это уравнение Дирака: цельный, предсказуемый и точный. Вортография — это квантово-электродинамическая поправка: в ней образ смещен мерцанием виртуальных отражений, и этот сдвиг открывает нам не просто стекляшку или человека, а саму нестабильную, вибрирующую материю света, из которой всё состоит.
Думаю, Ваша мысль ухватывает суть того, что в обоих случаях крошечное смещение — не ошибка, а выход в более полную, более истинную модель реальности».
Кобурна в период вортографий принято вписывать в контекст деятельности группы вортицистов в Лондоне [Gernsheim, 1966, c. 41], с которыми он действительно был близок в те годы. Но образ «вортекса (vortex)», вихря из текстов и лекций Эзры Паунда 1913–1915 [Rylands, 2011, c. 23], давший название всей деятельности группы вортицистов, не кажется в отношении вортографий Кобурна определяющим их пластический образ. Да, произведения фотографа созданы при повороте (закручивании) системы зеркал и преломлении (повороте) света, но вихрь — понятие, подразумевающее органический образ; содержащиеся в слове слом и хаос тем не менее звучат-видятся как яростное перетекание, как движение органических форм (Ил. 4). Тогда как результат работы Кобурна угловатый, кубистический, это осколочный «сдвиг» — как слышится это слово градом согласных в русском, как скрип тяжелого поворота осей во французском «changement» из классических текстов кубистов. И если движение вортицистов можно рассматривать как британский вариант кубизма, предвосхищающий вихрь Первой мировой, то стадиально и хронологически вортографии Кобурна — прямой результат исторического сдвига времен и визуального опыта распада периода войны. Кроме того, синкопированность изображения внутри вортографий может быть экстраполирована на музыку: от синкоп Стравинского до джаза, охватившего мир в 1920-е.
Соединение вортицизма и вортографий расширяет панораму синтеза искусств предвоенного и военного времени, а рассмотрение вортографий как явления «канонического сдвига новейшего искусства» [Калаушин, 1995, с. 755] позволяет расширить круг визуального авангарда и включить в него явления за пределами классических видов изобразительного искусства, живописи и графики, но точно совпадающие с последними хронологически10.
Не будем игнорировать и сложность духовных поисков Кобурна в период обращения к вортографии: попытки найти ответы на вопросы смысла жизни и присутствия запредельного в мире, метания между различными концепциями бытия приводят его в круг эзотериков, мистиков, в закрытые общества «истинного знания» и ложи. И, возможно, именно параллелизм путей духовных исканий за пределами практик традиционных религий сближает Кобурна и Франтишека Дртикола11, чешского фотографа, художника и мистика. Для него работа со светом и тенями, искажение пропорций и изменение акцентов отношений света и тени, доминирование тени (например, когда тень больше объекта, ее отбрасывающего, и больше источника света, светового пятна внутри композиции) становятся возможными при использовании различных стекол и зеркал (Ил. 5). Он не вводит их внутрь изображения, в отличие от Кобурна (у Элвина стекло — проницаемое, но присутствующее внутри изображений вещество, грани и границы которого мы видим внутри композиции). Дртикол использует оптический эффект, выводя границы оптического прибора за рамку изображения так, что мы целиком оказываемся внутри искаженной (новой смысловой) системы. Дртикол использует стекла и формирует новые изображения в своем творчестве дважды: на рубеже войны и мира в конце 1910-х и, снова, к началу 1930-х, в период следующего исторического слома в Европе.
После окончания Первой мировой, в период умиротворения между двумя большими войнами, мы, наоборот, видим обращение к зеркалу как к мотиву и элементу, создающему настроение покоя и тишины. Зеркало будто заново начинает связывать миры прошлого и настоящего. Зеркало становится мотивом эха, означающим возврат в памяти к довоенному (бывшему до начала времен войны) покою. Восстановление гармонии видимого мира — лейтмотив творчества чешского фотографа Йозефа Судека12. В его работах сочетаются знаки зеркала и окна. Оба ограничены рамой, и оба таят покой. Известно, что Судек при съемке выставлял фотографическую экспозицию, ориентируясь на длительность музыкального произведения («выдержка [длиной] в „Ноктюрн“ Шуберта», например). Так происходит длинное-предлинное всматривание в отражение мира, пока звучит мелодия. В его творчестве тема гармонии мира музыкальна. Отражения, как паутина, хрупки (Ил. 6).
После Второй мировой войны в новой Чехословакии Судек был открыт заново, а его работы объявлены культурной ценностью (что не мешало социалистической цивилизации оставаться вовне его маленького дома-мастерской внутри каменного мешка многоэтажного двора). В аполитичности фотографа и, еще точнее, в разрыве с текущей социальной повесткой, в идеалистическом герметизме была заключена особенная притягательность для зрителей, относящихся к разным полюсам общества: официальные издания принимали его благодаря отсутствию диссидентской повестки (ритуально пеняя на аполитичность), а для оппозиционной части его обращенность к вечности была символом противостояния фальшивому настоящему.
Обращение в натюрмортах к старым предметам — предметам, наполненным следами прошлой жизни, памятью, — сближает фотографии Судека и ленинградца Бориса Смелова13. В 1980-е, когда известность Смелова вышла за пределы узкого круга ленинградских фотоклубов, одним из поверхностных определений его творчества было «делает натюрморты как Судек». Но, помимо внимательности к вещам и их внутренней поэтике, интенция фотографии Смелова отличается от Судека. Йозеф жил исключительно в со-творчестве рождению фотографии и находился вне «настоящего времени», ставя под сомнение его подлинность, тогда как Смелов совершал в своих работах побеги из настоящего (устойчивого для большинства его сограждан бытия «здесь и сейчас», как форма совершенного времени, Present Perfect) в мировую культуру, осознавая точку исхода как точку боли, оставляющей трассирующий след в эскапистских натюрмортах, наполненных вещами с дальних полок запасников Эрмитажа и из уцелевших интерьеров старых петербургских квартир (Ил. 7).
Зеркала в натюрмортах Смелова наполнены сожалением и отчаянием; отражения сумерек в зеркалах Судека подобны хоралам, они уже утратили связь с устроенностью земной жизни. К фотографиям Смелова, как ни странно, подходит любимое словечко молодой петербургской интеллигенции: лиминальность. И дело не в сюжетах (архитектурные мотивы в его творчестве также присутствуют, мы же говорим о лиминальности натюрмортов), но в состоянии открытой двери, когда одновременно ощущаются два температурных (темпераментных) регистра высказывания: тепло автора и холод невозвратимого прошлого. В сумеречном мире Судека царствует эвфония, преодолевшая лирическое и слиянная с божественным так, будто задача фотографии автора — безусловное восстановление гармонии мира.
В 1930–1940-е годы у Йозефа Судека существует неведомый ему собеседник в России, Лев Горнунг14, известный ныне как портретист знаменитых литераторов. В портретах Горнунга, особенно мужских, зеркала играют особенную роль (Ил. 8). Об этом пишет крестница поэта и фотографа, Марина Арсениевна Тарковская [Тарковская, 1989, с. 85]. В этой связи ощущается еще и перекличка с античностью: Персей, противостоящий Медузе (или веку-волкодаву). И дальше, в архаику: мужчина при дверях, путник и страж. И когда он — поэт, то перед зеркалом он — видящий себя вполне, будто в латах своего образа.
Тема «зеркала» от Горнунга пробрасывает мостик и ведет нас к наиболее известному фильму его крестника, Андрея Тарковского. О фотографиях Льва Владимировича как источнике вдохновения при создании «Зеркала» заговорили в XXI веке, особенно после публикации мемуаров Горнунга [Горнунг, 2019], но до сих пор знание об источнике силы Тарковского в работе над его opus magnum остается чем-то наподобие «оракула посвященных». По свидетельствам очевидцев, весь период подготовки и съемочного процесса «Зеркала» проходил у Андрея Арсениевича Тарковского с фотографиями своего крестного. В одном из текстов сестра кинорежиссера Марина Арсениевна пишет: «Многие фотографии, с детства изученные нами до малейшего штриха, до травинки, превратились впоследствии в кадры „Зеркала“: мама сидит на слегах ограды, пьет из колодезного ведра, полощет белье на речке, и мы — остриженные наголо, чтобы не обовшивели в деревне…» [Тарковская, 1989, с. 87]. Ей вторит ее супруг и однокурсник Тарковского, режиссер Александр Витальевич Гордон: «Разумеется, в фильме „Зеркало“ отразился весь художественный и новаторский опыт Тарковского, но очевидно и то, что снимки Льва Владимировича вдохновляли режиссера при работе над фильмом» [Гордон, 2007, с. 28].
Стилистически многое из композиций портретов Льва Владимировича переосмысливается и становится знаковым изобразительным приемом в «Зеркале». Можно проводить буквальные параллели между портретом Арсения Тарковского с трубкой у зеркала (ок. 1937) работы Горнунга [Lo specchio…, 2007, c. 19] (Ил. 9) и портретом мальчика Игната в фильме Андрея Арсениевича (Ил. 10).
В одном из наиболее часто цитируемых эпизодов фильма Игнат остается в пустой квартире, наполненной призраками прошлого (или же параллельно живущими в доме призрачными дамами-хранительницами памяти), его лицо освещается отраженным светом из зеркала, как будто другой мир зазеркалья отбрасывает на мальчика свою тонкую сеть, будто он пойман мерцанием никуда не исчезающей культуры. Кажущаяся пустота пространства, выхолощенность культурного ландшафта времен детства Тарковского на самом деле не есть вакуум (в его обыденном понимании), а кипящее пространство лэмбовского сдвига, упомянутого нами выше в связи с видением сквозь световые грани у Кобурна в период Первой мировой. Заметим, что ломка граней у Кобурна одновременна рассуждениям Освальда Шпенглера о закате европейской цивилизации (притом что Шпенглер признает возможность параллельного закату Европы «восхода» цивилизаций в других частях мира; визуально это можно представить в виде флуктуации света в искривленных зеркалах «комнат смеха», балаганных развлечений ярмарочной низовой культуры). Рефрен сожалений об упадке современной культуры в СССР сопровождает появление высказывания Тарковского, который в «Зеркале» разрешает сложные отношения с собственной памятью и своим детством, но одновременно создает визуальный полиптих, утверждающий вечность культуры.
Художественный язык вдохновителя визуального языка «Зеркала», Льва Владимировича Горнунга, формируется под воздействием фотографической прессы 1910-х годов (до середины 1920-х новой фотографической прессы не появится, а появившись, она окажется ориентированной на другой, низовой уровень культуры и вряд ли будет прочитываться им так же внимательно, как старые журналы). В тех изданиях, что интересовали Горнунга, по правилам психологического художественного портрета «прием прямого собеседования» (также его описывали как «глаза в глаза», когда взгляд модели направлен на фотографа, в камеру) считался нарочитым и не приветствовался15.
Но, в отличие от студийных фотографов, часто незнакомых с пришедшими на съемку, Горнунг был дружен со своими моделями, и его фотография рождалась в процессе собеседования с писателями и поэтами, часто в их домашней обстановке, и оттого его портреты имеют совершенно иное образное решение: герой как будто оторвался от созерцания другого (отражения в зеркале) или остановился на мгновение в интересном разговоре, и лицо его озарено внутренней работой мысли, а взгляд продолжает диалог с самим Львом Владимировичем. В портретах Горнунга элемент «позирования для вечности» (красивое выражение, правда более позднее, из лексикона московской интеллигенции круга художника Анатолия Зверева) практически снят. И зеркало играет в этом особенную роль: герой уходит в себя, вглядываясь в отражение, возвращается к нам уже оттуда, из за-мирья, где в позировании (и позерстве) уже нет нужды. В том лимбическом пространстве (как у любимых Горнунгом художников Возрождения) уже наступил вечер Вечности.
В 70-е годы XX века тема «„Зеркала“ от Тарковского» опрокидывает нас в переживание собственной памяти и памяти ложной, но убедительной до мельчайших деталей, памяти, сформированной мощным воздействием образов фильма Андрея Арсениевича. «Тарковскому удалось абсорбировать невысказанные, еще не уловленные другими авторами лейтмотивы, он сумел „проговорить“ чаяния современников и придать им визуальную и темпоральную формы, которые стали работать как матрица для следующих авторов. Причем „попасть в матрицу Тарковского“ не есть критика авторского индивидуалистического начала других художников, но скорее обозначение масштаба Андрея Арсениевича и чувствительности его современников-творцов к тем же, уловленным Тарковским, „движениям эфира“» [Чмырева, 2026, с. 478].
Так, в фотографии этого периода тема зеркал и отражений именно в продолжение интонации Тарковского проявляется у Николая Кулебякина16. В интервью он неоднократно подчеркивает свою вдохновленность творениями кинорежиссера, но также указывает на специфику перевода из одного вида искусств на язык другого. В своих фотографиях Николай Алексеевич использует зеркала, битое стекло как слоистость вещества, равную многослойность «луковичности» времени (Ил. 11–12). Так в диалоге Горнунга и Тарковского в «Зеркале» сквозь одну эпоху проступает другая, причем смена цвета и черно-белого изображения не имеет буквального означения: старое — монохромное, современное — цветное; все тоньше: цветность (осязаемость) получает то изображение, что контекстно наполнено более живым переживанием, это может быть как воспоминание, так и фрагмент настоящего.
Слоистость изображений у Кулебякина создает еще одну иллюзию — игры в подлинность материального: что именно в фотографии (которая сама есть буквально зеркало) составляет «всамделишность» изображения — отражение или сам предмет? Отражения и предметы уравниваются, превратившись в отблеск света, уловленный солями серебра, и разум зрителя резвится, принимая отражения за объект и лишая последний знаковой и вещественной ценности. Зеркала как объекты изображения; как окна в «скошенный мир», в уголок «другого», что не должно было бы попасть в рамку кадра; и зеркала как инструментальный прием съемки, когда камера ловит лишь удвоение реальности, но край зеркальной плоскости находится за пределами изображения, и тогда без «подпорки сознанию» в форме видимых границ зеркала зритель теряется, начинает левитировать внутри изображения, — вот лишь некоторые способы присвоения зеркал художником Кулебякиним.
Продолжим рассматривать «Зеркало» Андрея Арсениевича как одну из возможных моделей построения оптических иллюзий.
В эпоху Тарковского двое других художников в современном искусстве используют фотографию как инструмент постфрактального рационального, которому под силу разрезать поверхность повседневности, вскрывая ее, наподобие тонкой оболочки, отделяющей зрителя от космоса. В этом много от идей космизма авангарда, но воплощение их при помощи оптических инструментов придает им стилистически форму, в которой явно присутствует датировка: после оп-арта, одновременно лэнд-арту, особый русский путь искусства environment’a. Речь идет о творчестве младших современников кинорежиссера, художников Франциско Инфанте и Нонны Горюновой.
В их произведениях зеркало буквально проявляет двойственность своей природы, сочетание иллюзорности и физической осязаемости объекта: зеркало у них есть иллюзия входа в другое измерение (серия «Очаги искривления пространства», Ил. 13) и отражающая зрителя поверхность произведения (вплоть до 1990-х годов лучшие отпечатки Инфанте и Горюновой делались по технологии сибахром, тонкий пластик основы такого отпечатка близок по оптическим свойствам к пленочным зеркалам). Зритель не просто видит себя на поверхности отпечатков этих художников, но оказывается внутри фотографического изображения. И уже не зеркало изображенное, но произведение, сама поверхность его начинают обладать способностью посылать отблеск света обратно в трехмерный мир выставочных залов и зрительской аудитории.
С философией отражения художники Инфанте и Горюнова работают на протяжении всего своего художнического пути, она — краеугольный камень их творческого метода: созданные ими инсталляции перестают существовать в реальности, как только они запечатлены (запечатаны) в фотографии. Сами конструкции-обманки в природе демонтируются (отчего инсталляционность Инфанте и Горюновой ликвидна и экологична), и остается только их изображение. И уже оно путешествует из лаборатории художников в выставочные залы и музейные хранилища, в проекции во время лекций, в книги. Реальность исчезает, но ее отражение (в фотографии) продолжает существовать. Эхо переживает своего создателя, продолжается во времени, как если бы оно обладало бесконечной длительностью. Для визуальных статических искусств метод работы Инфанте и Горюновой уникален, но для кинематографа Тарковского он логичен: авторское воспоминание угасает, умирает вместе с самим автором, но его отражение (в фильме) продолжает жить.
Настоящим гимном зеркалам стало творчество Артемия Ломова17. Зеркалам, присутствующим повсюду, отчего отражения света оказываются везде (например, под ногами в лужах), а стены домов становятся отражателями — дорожный знак звенит зеркальным блеском (Ил. 14–15). Фрагментация реальности осуществляется им таким образом, чтобы подчеркнуть геометрическую упорядоченность мира и одновременно показать ломкость его граней, на острых стыках которых просвечивает метафизическая глубинная природа бытия. Ломова считают продолжателем Александра Слюсарева18 в фотографии, но с той же уверенностью его, математика по образованию, можно причислить к кругу интуитивистски одаренных художников — наследников Кобурна. Композиционная выверенность работ Ломова такова, что их можно поставить в ряд с работами Инфанте — Горюновой и предположить, что его фотографии также являются результатом тщательной срежиссированности пространства перед камерой в момент съемки. На самом деле, метод Ломова противоположен способу создания изображений Инфанте — Горюновой: Артемий находится в поиске точки видения, которая раскроет математический потенциал пространства, но он не встраивает в перспективу перед камерой новые объекты, которые искусственно придадут пространству кристаллическую упорядоченность, как то делают Франциско и Нонна.
У Ломова постоянное обращение к теме зеркал, поиск их в окружающем пространстве можно рассматривать как выражение духовной жажды света и, одновременно, построение логарифмической модели реальности, где зеркало — черта и функция, необходимая в теории вероятности этого мира.
Возвращаясь к взаимоотношениям концепции памяти и образа зеркал, остановимся на исторической и родовой памяти, на том, как эти явления могут быть выражены на языке фотографии. Зеркало и его осколки — попытка визуальными образами рассказать о трагедии истории ХХ века. В творчестве Светланы Пожарской19 разбитое зеркало и преломление в гранях магического кристалла старых семейных фотографий — метафора попытки восстановить целостность семьи, члены которой оказались перемолоты, переломаны в жерновах (на острых гранях?) репрессий. В отдельных фотографиях художница буквально подставляет старые семейные снимки в систему зеркал калейдоскопа, но эффект оказывается устрашающим: в преломлениях света она пробует поймать соприсутствие всех, но лица близких разлетаются по периметру композиции, как осколки при взрыве (Ил. 16). Все попытки приводят к одному: к признанию невозможности восстановить целостность, собрать всех вместе и вырастить заново утраченные ветви семейного древа людей с разбитыми судьбами.
Вторая половина ХХ века характеризуется тем, что математические модели становятся частью повседневности. С одной стороны, математика мигрирует к интуиции, исследует ее, а в отдельных своих сферах становится производной от нее, так что математика и магия, математика и искусства воспринимаются уже не как оппозиция, но как части единой системы. С другой стороны, математическое становится привычным, а оттого невидимым. Следующий шаг — и вот оно становится скрытым механизмом конструкта реальности. В послевоенной Европе тема фракталов находит выражение в оп-арте, квинтэссенция которого не условный «новый абстракционизм» (работа с формой ради формы), но исследование оптических закономерностей, в том числе казусов оптического. То, что предъявляется зрителям, есть лишь упорядоченная визуальная формула, за которой стоит именно исследовательская научная работа художников, многие из которых приходят из науки или, наоборот, оказываются призваны оттуда в инженерию и дизайн. Мы снова касаемся темы сближения науки и искусства. Так, среди художников 1960–1980-х были физики, математики и астрономы.
Особое место в этом поколении занимает Рудольф Сикора20, словацкий художник, сын астронома. Сикора — математик и визионер, в его творчестве космическая математика не отклик на актуальные темы, но модель, позволяющая художнику представить, что есть бесконечность космоса, судьба и ответственность человека. В его инсталляционных объектах, сочетающих живопись, печатную графику на основе фотографии и редимейд, присутствуют зеркальные поверхности. Он использует как традиционные стеклянные и металлические зеркала, так и гибкие из современных материалов, внедряет их в пространство для того, чтобы создать диалог со зрителем и перевести его в новое измерение тотального, рационального и чувственного, знания. Перформативность искусства Сикоры близка практикам сюрреалистов, претворивших в высоком искусстве опыт балаганных зеркальных комнат. С другой стороны, стремление Сикоры провести зрителя через физический опыт основано на его убеждении, что математика как моделирование конструкции мира есть живой, телесный и оптический опыт переживания, а искусство лишено отстраненности умозрительного.
В 2004–2006 годах художник создал инсталляцию «Тюрьма Малевича» (Ил. 17). Эта работа Сикоры — петля времени, зеркало, заключенное внутрь черного куба. Оно создает иллюзию космоса, бесконечный колодец, но уже не Истории, а пространства за пределами времени. По мысли Рудольфа, «если творец свободен сам по себе, он останется свободным, даже если его заключат в тюрьму» [Valoch, 2002, c. 6].
«Работа представляет собой особый синтез архитектурно-скульптурно-живописного осмысления поэтики авангарда в монументальных трехмерных формах… Снаружи это простой и монументальный черный куб с плотной решеткой на квадратных окнах, отчего он сразу напоминает тюрьму, но когда зритель подходит ближе и заглядывает внутрь сквозь прутья, его переполняет визуальное впечатление, будто он стоит при дверях входа в бесконечность. Мечта Малевича о „супрематической необъективированной природе“, заключенной в „тюрьму“ из четырех стен, как и сам художник на своей коммунистической родине21, идеалам которой он служил, внезапно взрывается перед нашими глазами в бесконечную зеркальную цепочку образов: белые, красные и черные кресты и квадраты, символика свободного, утопического мира, о котором он мечтал» [Bajcurova, 2025, c. 252].
Как ни странно, инсталляции с зеркалами, как у Сикоры, так и у его земляка Матея Крена, у Яёи Кусамы и других авторов конца ХХ — начала XXI веков, близки идее вортографа Элвина Кобурна с той лишь разницей, что современные авторы ставят зрителя внутрь самой оптической системы, создавая для него возможность получения опыта изнутри так, будто зритель — частица, пребывающая в потоках света.
Зеркало как предмет, расширяющий границы мира, как дополнение к человеческой оптике видения путешествует сквозь ХХ век по разным стилям, историческим эпохам вместе с фигурой творца, художника. Зеркало — магический предмет и инструмент науки оказывается связано с различными сторонами художественного символического исследования мира. Зеркало остается устойчивой метафорой и становится строительным материалом для новых приборов и инсталляций. Каждый художник, обращаясь к зеркалу, наделяет его своими смыслами, сам являясь продуктом эпохи, зеркалом, которое проявляет скрытые в ее глубине концепции, устремления, страхи и надежды.
Мы рассмотрели оптические объекты не столько как отдельные мотивы или элементы художественного реквизита, но прежде всего как инструменты преобразования зрения — медиаторы, с помощью которых художники конструируют новые режимы видимости и выводят изображение за пределы привычного оптического опыта. Начиная от первой трети и до конца ХХ века оптические предметы в коллекциях художников от авангарда до постмодерна становились объектами рефлексии и инструментального использования при создании новых произведений.
На протяжении прошлого столетия в художественной среде формировалась традиция коллекционирования оптических объектов и создания карт новых, невидимых невооруженным глазом ландшафтов, куда художников-визионеров, таких как Кобурн и Судек, приводило использование инструментальной оптики видения. Рассматривая различные практики с зеркалами в искусстве фотографии, в кинематографе и перформансе, мы поместили в центр исследования рассмотрение диалогов искусства и науки, искусства и концепций времени. Для нас было важным сопоставить концепции творчества авторов разных периодов таким образом, чтобы возникали диалоги, перекидывающие мосты между культурами и эпохами. Зеркало также было рассмотрено как метафора, визуальный троп, позволяющий художникам иносказательно говорить об Истории и Памяти. Мы сопоставили манипуляции художников с зеркалами, эволюцию и деформацию оптики видения с глобальными катастрофами и социальными изменениями ХХ века.
1. После выхода в 1995 году философских статей и интервью Ф. Дика (1928–1982) (книга переводов на русский язык: Ф. Дик, 2022) стало принято говорить о нем не только как о представителе киберпанк-крыла научной фантастики в художественной литературе, но и как о самобытном философе, обращающемся к онтологическим и экзистенциальным вопросам.
2. Теда Бара (1885–1955), американская актриса, звезда немого кино; первая вампир американского кинематографа (роль в вышеупомянутом фильме 1915 года).
3. Эта сфера изображена на журнальных фотографиях актрисы и фигурирует в фильме «The Fool There Was» (1915).
4. В этом требовании «фактчекинга» столетней давности слышится созвучие современности: происхождение, в том числе мифологическое, должно стать презумпцией подлинности для объектов, вброшенных в пространство массовой культуры.
5. Карл Кристиан Генрих Кюн (1866–1944), австрийский ученый-естествоиспытатель, пионер цветных фотографических процессов.
6. Историю термина z. обычно возводят к Гегелю и его «Лекциям по истории философии», хотя там используется определение Geist seiner Zeit (дух своего времени). Концепция z. получает развитие в культуре ХХ века: от использования определения Ф. Ницше, О. Шпенглером и В. Беньямином, работы с концепцией z. у композитора Р. Вагнера и вплоть до второй половины века, когда z. феноменологически рассматривается М. Хайдеггером, А. Грамши и Ж.-Ф. Лиотаром. В современной культурологии термин активно используется как определение хронотопа культуры; собственно, в этом контексте он применен в данной статье.
7. Элвин (также Алвин) Лэнгдон Кобурн (1882–1966), британский фотограф американского происхождения, один из классиков фотографии рубежа XIX–XX веков; обычно его имя связывают с расцветом пикториальной фотографии и редко пишут о его карьере более позднего периода. Также живописец, мистик. Оставил мемуары, вышедшие в 1966 году.
8. И. М. Аликина (р. 1952), российский исследователь «органической культуры», организатор Музея органической культуры в Коломне; публикатор архивов художников М. Матюшина и Е. Гуро, с именами которых связано формирование явления «органической культуры» в русском авангарде.
9. Далее цит. по неизданному письму И. М. Аликиной, 09.05.2026.
10. Как правило, когда речь заходит о фотографическом авангарде, пишут о таких авторах, как Ман Рэй, Ласло Мохой-Надь, Александр Родченко и их фотографическом вкладе в развитие визуальных искусств 1920-х годов. Таким образом складывается неверная стадиальная картина: возникает иллюзия того, что вначале сдвиг случился в живописи и в среде художников, а потом уже они (трое вышеперечисленных изначально художники, пришедшие от живописи к фотографии) взяли в руки новый инструмент, фотоаппарат, и продолжили свою деятельность в технологическом искусстве. Тогда как рассмотрение пикториалиста и символиста Кобурна (именно так принято его идентифицировать в мировой истории фотографии) как фотографа-экспериментатора 1910-х, представляет нам иную стадиальную картину: идеи сдвига в новом искусстве одновременно проявляют себя в разных видах искусств, причем художники-фотографы в этом ряду не следуют за, а действуют одновременно с остальными.
11. Франтишек Дртикол (1883–1961), чешский фотограф, график, мистик. Основные фотографические произведения созданы в период между 1901 и 1935 годами. Одна из ярчайших фигур межвоенного европейского авангарда; наибольшей известностью пользуются его студийные съемки «искусства движения». Мистические фотографии и графика получили признание гораздо позднее. Произведения «студийного периода» хранятся в крупнейших музеях современного искусства в мире.
12. Йозеф Судек (1896–1979), чешский фотограф. Автор знаменитых натюрмортов «не покидая комнаты» и пейзажей Праги и окрестностей. Также работал на заказ фотографом архитектуры и для реставрационных мастерских. Классик модернизма, совершивший переход от пикториальной фотографии к модерности. Произведения хранятся в крупнейших собраниях фотографии художественных музеев мира.
13. Борис Иванович Смелов (1951–1998), ленинградский и санкт-петербургский фотограф-художник. В его наследии особенное место занимают натюрморты. Вероятно, вслед за ними, на втором месте стоят образы родного города Пти-Бориса, как его называли друзья, и портреты современников, содержащие аллюзии на литературных героев произведений, связанных с историей города: романов Достоевского, Андрея Белого. Сейчас произведения Смелова хранятся в коллекции Эрмитажа, где художник служил разнорабочим, и в других музеях России, Англии, США, Франции.
14. Лев Владимирович Горнунг (1902–1993), московский фотограф, поэт, мемуарист. Крестный отец кинорежиссера Андрея Тарковского и переводчика и литератора Марины Тарковской; представитель московско-ленинградского круга поэтов и литераторов, которые, будучи членами Союза писателей СССР, не были включены в номенклатуру, оставаясь в тени авторов, работавших по государственному заказу.
15. Так, Н. А. Петров в статье «О художественном портрете» говорит о «естественности изображения», подразумевая, что модель смотрит мимо камеры, как бы вдаль, не встречаясь взглядом со съемщиком и зрителем [Петров, с. 41–44].
16. Николай Алексеевич Кулебякин (р. 1959), московский фотограф, философ оптики видения. Известен своими сериями натюрмортов и авторскими книгами фотографий, ставшими вехами в искусстве фотокниги в России на рубеже XX–XXI веков. Его произведения хранятся в крупнейших музейных собраниях нашей страны и за рубежом.
17. Артемий Юрьевич Ломов (р. 1981), фотограф, популяризатор науки. Его фотографии находятся на стыке pure photography и современного искусства. Ломова относят к продолжателям традиции Александра Слюсарева, который определял свое направление также через термин «метафизическая фотография». Ломов издал в виде авторских книг несколько портфолио, объединяющих его произведения по творческим периодам.
18. Александр Александрович Слюсарев (1944–2010), российский фотограф, теоретик фотографии советского и постсоветского периодов. Переводчик с итальянского языка по образованию, знаток европейской культуры, литературы и философии ХХ века, он стал мостиком, связующим российскую фотографию и мировую визуальную культуру. Причем Слюсарев был проводником как современного европейского видения (включая понимание абстракции в фотографии), так и продолжателем традиций русского художественного авангарда (включая беспредметное искусство, провокацию зауми и др.) В конце жизни работал с возможностями цифровой манипуляции фотографического изображения. Был одним из первых интернет-активистов российской фотографии; в социальных сетях вокруг него образовалось сообщество молодых авторов, которые после его ухода продолжают называть себя его наследниками, занимаясь «метафизической фотографией» (термин Слюсарева для определения его собственного направления творчества).
19. Светлана Георгиевна Пожарская (р. 1951), фотограф-художник, экспериментатор, фотографический педагог. Одной из первых в России стала работать с техникой сканограммы. Автор учебников по преподаванию фотографии как способа творчества детям. В 1990–2000-е вела активную работу в фотографическом сообществе России, была видным деятелем Союза фотохудожников России.
20. Рудольф Сикора (р. 1946), художник, работающий с медиа живописи, фотографии, печатной графики, лэнд-арта и инсталляции. Политический деятель, оказавший влияние на общественное мнение в своей стране в период «бархатной революции» и основания современного государства Словацкая Республика; пацифист, борец против неосознанного потребления природных ресурсов. Среди важнейших тем его искусства — космос, гармоническое существование человека в мире, природа творчества. Особое место в его наследии занимают произведения-диалоги (посвящения) «великим отцам современного искусства» Казимиру Малевичу и Эль Лисицкому. Работы Сикоры хранятся в крупнейших музеях современного искусства Европы и Америки.
21. Казимир Северинович Малевич дважды подвергался арестам в СССР, в 1927 и 1930 годах.
Андреева, Е. (2024). Всё Марии Эндер // Повелихина А. (науч.ред.), Аликина И. и др. Мария Эндер. Взгляд на солнце. Коломна: МОК.
Гордон, А. (2007). Об Андрее Тарковском. «Не утоливший жажды». М.: Вагриус, 2007.
Горнунг, Л. (2019). Свидетель терпеливый… Дневники, мемуары. М.: Редакция Елены Шубиной.
Дик, Ф. (2022). Блуждающая реальность. М.: fanzon.
Калаушин, Б. (1995). Бурлюк. Цвет и рифма. Книга 1. Отец русского футуризма // Альманах «Аполлон». Т. II. СПб.
Петров, Н. (1912). О художественном портрете // Вестник фотографии. Художественный раздел «Повесток РФО»: журнал. Москва. С. 41–44.
Рошаль, В. (ред.) (2011). Энциклопедия символов. М.: АСТ.
Тарковская, М. (1989). «Я могу говорить…» // Искусство кино: журнал. № 4.
Токарев, С. (ред.) (1994). Мифы народов мира. М.: Российская энциклопедия.
Чмырева, И., Фирсова, Е. (ред.) (2017). Международный фестиваль фотографии PhotoVisa 2017. Каталог. Краснодар: PhotoVisa.
Чмырева, И. (2020). Магическая сфера. Символ эпохи и атрибут пикториальной фотографии. Творчество американских фотографов-художников Анни Бригман, Кларенса Уайта, Джорджа Сиили, Алана Кобурна и других // Связь времен: история искусств в контексте символизма. Коллективная монография в 3 книгах / Отв. ред. и сост.: О. С. Давыдова. М.: БуксМАрт. Книга третья: Часть III. Символизм в развитии. 544 с.: ил. C. 179–210.
Чмырева, И. (2026). Зеркало как объект изображения и метафора. Лев Горнунг и Андрей Тарковский // Декоративное искусство и предметно-пространственная среда. Вестник РГХПУ им. С. Г. Строганова. № 1–2. С. 475–486.
Bajcurova, K. (2025). Sikora’s Malevich — beyond Malevich // ARS, v. 58. Bratislava. Pp. 243–267.
Bunnell, P. (1980). A Photographic Vision: Pictorial Photography, 1889–1923. Salt Lake City, Utah: Peregrine Smith.
Gernsheim, H., Gernsheim, A. (eds.) (1966). Alvin Langdon Coburn: Photographer. An Autobiography. New York: Praeger.
Daum, P. (ed.) (2006). Impressionist Camera: Pictorial Photography in Europe, 1888–1918. Catalogue.
Frizot, M. (2004). Alvin Langdon Coburn. Arles: Actes Sud.
Green, J. (1973). Camera Work: A Critical Anthology. NY: Aperture.
Knapp, U. (1988). Heinrich Kühn Photographien. Salzburg: Residenz Verlag.
Lo specchio della memoria (2007). Ediz. illustrata. Andrej Tarkovskij — Arsenij A. Tarkovskij, pubblicato da Edizioni della Meridiana.
Peterson, C. A. (1997). After the Photo-Session: American Pictorial Photography 1910–1955. New York: Norton.
Rosenblum, N. (1989). A World History of Photography. New York: Abbeville Press.
Rylands, P. (2011). Introduction // Antliff, Mark and Vivien Greene (eds.), The Vorticists: Manifesto for a Modern World. London: Tate Publishing.
Scharf, A. (1991). Art and Photography. New York: Penguin.
Valoch, J. (2002). Sikora — reflexe malevičovská a vlastní // Ateliér, Year 15, 2002, no. 4. Pp. 4–12.
Ил. 1. Дж. Шнайдерман (?). Теда Бара с магической сферой. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. Кадр из фильма «The Fool There Was». Реж. Фрэнк Пауэлл, оператор Джордж Шнайдерман. 1915. Fox Film. Музей LACMA, Лос-Анджелес. Источник изображения — URL: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Theda_Bara_in_Salome.tif (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 2. Генрих Кюн. Автопортрет. 1907. Фотография. Автохром. 9 × 7 см. Bildarchiveaustria.at. Austrian State Archives (Österreichisches Staatsarchiv). Источник изображения — URL: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Heinrich_K%C3%BChn_Selbstportrait.jpg (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 3. Элвин Кобурн. Вортография. 1917. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 26,4 × 20,2 см. Музей искусств Кливленда. Источник изображения — URL: https://www.art.salon/artwork/alvin-langdon-coburn_vortograph-c-1917_AID9361 (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 4. Элвин Кобурн. Вортография Эзры Паунда. Штудия II. 1916. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 26 × 20 см. Галерея Бошэм, Бошэм. Источник изображения — URL: https://www.ragghianticollobi.it/2024/07/b-croce-e-pound-premio-s-fedele-bomba.html (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 5. Франтишек Дртикол. Душа. 1930. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 28,6 × 22,7 см. Галерея Гиттерман, Нью-Йорк. Источник изображения — URL: https://gittermangallery.com/exhibition/141/exhibition_works/3443 (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 6. Йозеф Судек. Из цикла «Стеклянные лабиринты». 1968. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 29 × 23 см. Частное собрание, Чехия. Источник изображения — URL: https://www.lempertz.com/de/kataloge/lot/1031-1/232-josef-sudek (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 7. Борис Смелов. Натюрморт с колбой. 1973. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 34,5 × 22,5 см. Музей российской фотографии, Коломна. Источник изображения — URL: https://cameralabs.org/aeonmedia/zenfoto/5526/34284/natyurmort-s-kolboj-1974-fotograf-boris-smelov_original.jpg (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 8. Лев Горнунг. Портрет Бориса Пастернака в его квартире. 13–15 июня 1948. Фотография. Стеклянный негатив. 6 × 4,5 см. Государственный музей истории российской литературы им. В. И. Даля, Москва. Источник изображения — URL: https://goskatalog.ru/portal/#/collections?id=62082303 (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 9. Лев Горнунг. Портрет Арсения Тарковского. 1937 (?). Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 16 × 12 см. Фонд А. А. Тарковского, Италия. Источник изображения — URL: https://goskatalog.ru/portal/#/collections?id=7584777 (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 10. Оператор Георгий Рерберг. Кадр из фильма «Зеркало». Реж. А. А. Тарковский. 1974. Киноконцерн «Мосфильм». Источник изображения — URL: https://www.film.ru/sites/default/files/movies/frames/1627411-3596906.jpeg (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 11 а, б. Николай Кулебякин. Из «Быстрой серии». 1990–1998. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 45 × 30 см. © Николай Кулебякин. Источник изображения — URL: https://image.museumart.ru/mok/1m/1v/zoom_bystraya-seriya_523553455.jpg; https://pics.photographer.ru/pictures/76664.jpg (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 12. Николай Кулебякин. Из цикла «Фрагменты». 1998. Фотография. Серебряно-желатиновый отпечаток. 45 × 30 см. Предоставлено автором. © Николай Кулебякин. Источник изображения — URL: https://mrf.museumart.ru/gallery/nikolai-kulebiakin-galereia-1 (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 13. Франциско Инфанте и Нонна Горюнова. Из цикла «Очаги искривления пространства». 1979. Фотография. Отпечаток по процессу сибахром. 45 × 45 см. ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва. Источник изображения — URL: https://dianov-art.ru/2014/02/20/zazerkale-francisko-infante/francisco-infante-01/ (дата обращения: 03.09.2026)
Ил. 14. Артемий Ломов. Лайтбокс на выставке работ Александра Слюсарева под открытым небом. Москва. Филевский парк. 19 октября 2019. Цифровая цветная фотография. Цифровой пигментный отпечаток на архивной бумаге. 30 × 45 см. Музей российской фотографии, Коломна
Ил. 15. Артемий Ломов. Нижний Новгород. Нижне-Волжская набережная. Август 2018. Цифровая цветная фотография. Цифровой пигментный отпечаток на архивной бумаге. 30 × 45 см. Музей российской фотографии, Коломна
Ил. 16. Светлана Пожарская. Из проекта «Семейный альбом». 2010–2016. Цифровая цветная фотография. Цифровой пигментный отпечаток на архивной бумаге. 40 × 60 см. Предоставлено автором
Ил. 17. Рудольф Сикора. Инсталляция «Тюрьма Малевича». 2004–2006. Смешанная техника: дерево, зеркальное полотно, пластик. 4 × 4 × 4 м. Предоставлено автором
Andreeva, Ekaterina (2024). Maria Ender / Povelikhina, A. (ed.), Alikina, I., et al. Maria Ender. A Look at the Sun. Kolomna: MOK. [In Russ.]
Bajcurova, Katarina (2025). Sikora’s Malevich — beyond Malevich // ARS, v. 58. Bratislava. Pp. 243–267.
Bunnell, P. (1980). A Photographic Vision: Pictorial Photography, 1889–1923. Salt Lake City, Utah: Peregrine Smith.
Chmyreva, Irina & Firsova, Elena (eds.) (2017). PhotoVisa 2017 International Photography Festival. Catalogue. Krasnodar: PhotoVisa. [In Russ.]
Chmyreva, Irina (2020). THE MAGICAL SPHERE. Symbol of the Era and Attribute of Pictorial Photography. The Work of American Photographers and Artists Annie Brigman, Clarence White, George Seeley, Alan Coburn, and Others // The Connection of Times: Art History in the Context of Symbolism. A Collective Monograph in 3 Books / Ed. and compiled by: O. S. Davydova. Moscow: BuksMArt. Book Three: Part III. Symbolism in Development. 544 p.: ill. Pp. 179–210. [In Russ.]
Chmyreva, Irina (2026). The Mirror as an Object of Image and Metaphor. Lev Gornung and Andrei Tarkovsky // Decorative Art and the Subject-Spatial Environment. Bulletin of the Stroganov Russian State University of Art and Industry. No. 1–2.
Pp. 475–486. [In Russ.]
Daum, Patrick (Ed.) (2006). Impressionist Camera: Pictorial Photography in Europe, 1888–1918. Catalogue.
Dick, Philip (2022). Wandering Reality. Moscow: Fanzon. [In Russ.]
Gernsheim, Helmut & Gernsheim, Alison (eds.) (1966). Alvin Langdon Coburn: Photographer. An Autobiography. New York: Praeger.
Green, Jonathan (1973). Camera Work: A Critical Anthology. NY: Aperture.
Gordon, Alexander (2007). On Andrei Tarkovsky. “The Unquenched Thirst”. Moscow: Vagrius. [In Russ.]
Gornung, Lev (2019). Patient Witness… Diaries, Memoirs. Moscow: Elena Shubina Editing Office. [In Russ.]
Frizot, Michel (2004). Alvin Langdon Coburn, Arles: Actes Sud.
Kalaushin, Bris (1995). Burliuk. Color and Rhyme. Book 1. Father of Russian Futurism // Almanac “Apollo”. Vol. II. St. Petersburg. [In Russ.]
Knapp, Ulrich (1988). Heinrich Kühn Photographien. Salzburg: Residenz Verlag.
Lo specchio della memoria (2007). Ediz. illustrata. Andrej Tarkovskij — Arsenij A. Tarkovskij, pubblicato da Edizioni della Meridiana.
Peterson, Christian A. (1997). After the Photo-Session: American Pictorial Photography 1910–1955. New York: Norton.
Petrov, Nikolay (1912). On the Artistic Portrait // The Bulletin of Photography. Artistic Section of the “Agenda of the RFO”: Magazine. Moscow. Pp. 41–44. [In Russ.]
Rosenblum, Naomi (1989). A World History of Photography. New York: Abbeville Press.
Roshal, Viktoria (ed.) (2011). Encyclopedia of Symbols. Moscow: AST. [In Russ.]
Rylands, Philip (2011). Introduction // Antliff, Mark and Vivien Greene (eds.). The Vorticists: Manifesto for a Modern World. London: Tate Publishing.
Scharf, Aaron (1991). Art and Photography. New York: Penguin.
Tarkovskaya, Marina (1989). “I Can Speak…” // Cinema Art: Magazine. Moscow. No. 4. [In Russ.]
Tokarev, Sergey (ed.) (1994). Myths of the Peoples of the World. Moscow: Russian Encyclopedia. [In Russ.]
Valoch, Josef (2002). Sikora — reflexe malevičovská a vlastní // Ateliér, Year 15. No. 4. Pp. 4–12.
Мы используем файлы cookies для улучшения работы сайта НИУ ВШЭ и большего удобства его использования. Более подробную информацию об использовании файлов cookies можно найти здесь, наши правила обработки персональных данных – здесь. Продолжая пользоваться сайтом, вы подтверждаете, что были проинформированы об использовании файлов cookies сайтом НИУ ВШЭ и согласны с нашими правилами обработки персональных данных. Вы можете отключить файлы cookies в настройках Вашего браузера.