EN ISSN 3034-2031
Журнал ВШЭ
по искусству и дизайну

«Колесо» Абеля Ганса: трагедия страсти и эстетика fin de siècle

В. Д. Эвалльё
Государственный институт искусствознания Министерства культуры РФ, 125375, Россия, Москва, Козицкий пер., д. 5
amaris_evally@mail.ru
​​​​​​​

Аннотация

В центре внимания автора статьи — художественные эксперименты Абеля Ганса в фильме «Колесо», которые интерпретируются в рамках символистской эстетики. Фокус исследования направлен на анализ кинематографической формы (технических приемов), соотношения лирического и трагического начал в визуальном повествовании, способов адаптации мифа и классических драматургических приемов. Главная цель — взглянуть на эксперименты Ганса вне традиционной критики мелодраматичной избыточности повествования, поместив их в контекст поиска мечты об идеальном и непостижимом. Важной частью художественной выразительности фильма является женский образ, синтезирующий в себе фантомность, архетипы античной жертвы рока и шекспировской Офелии. Образ железной дороги (и поезда) у Ганса характеризуется двойственностью: с одной стороны выступает как идея упорядоченного и рационального мира, с другой — символизирует неуправляемость и в конечном счете крушение онтологических убеждений героев.

Технические приемы — наложение, многократная экспозиция, полиэкран и другие — позволяют мастеру «взглянуть» на своих героев без дистанции, исследовать топографию страсти и отчаяния. Парадоксально, что, в отличие от классической драмы, где герой действует и терпит крах, в «Колесе» Ганс подчеркивает факт не-действия. Герои отказываются от страсти, Норма и Эли не преступают табу, однако это не спасает их от гибели. Возмездие настигает героев не как наказание, а как неизбежный поворот маховика никем не предначертанной судьбы.

Ключевые слова: Абель Ганс, «Колесо», формальный прием, экспозиция, миф, символизм, женский образ, fin de siècle, поезд, железная дорога

LA ROUE BY ABEL GANCE: TRAGEDY OF DESIRE AND FIN DE SIÈCLE AESTHETICS

Violetta D. Evallyo
State Institute for Art Studies of the Ministry of Culture of the Russian Federation,
125375, Russia, Moscow, 5 Kozitsky Lane
amaris_evally@mail.ru

Abstract

This article focuses on Abel Gance’s artistic experiments in the film La roue, interpreted within the framework of Symbolist aesthetics. The study focuses on the analysis of cinematic form (technical tools), the relationship between lyrical and eschatological principles in visual narrative, and the adaptation of myth and classical dramatic techniques. The main goal is to reexamine the author’s creative experiments beyond the traditional critique of melodramatic narrative excess, and within the context of the search for a dream of the ideal and the incomprehensible. A key element of the film’s artistic expression is the female character, synthesizing phantomhood and the archetypes of the ancient victim of fate and Shakespeare’s Ophelia. The image of the railway (and train) in the film is also characterized by duality: on the one hand, it constructs the image of an ordered and rational world, on the other, it symbolizes the uncontrollability and, ultimately, the collapse of the characters’ ontological ideology.

Techniques such as superposition, multiple exposures, split screens, and others allow the master to represent his characters without distance, exploring the topography of desire and despair. Paradoxically, unlike classical drama, where the hero acts and fails, in La Roue, Abel Gance emphasizes the fact of non-action. The characters renounce passion; for various reasons, Sisyphus avoids causing a train wreck; Norma and Elie do not transgress taboos, but this does not save them from death. Retribution befalls the characters not as punishment, but as the inevitable turn of a fate unpredicted by anyone.

Keywords: Abel Gance, La roue, formal tool, exposition, myth, symbolism, female image, fin de siècle, train, railway

Для цитирования: Эвалльё В. Д. «Колесо» Абеля Ганса: трагедия страсти и эстетика fin de siècle // Журнал ВШЭ по искусству и дизайну / HSE University Journal of Art & Design. № 11 (3/2026). С. 212–233 DOI: 10.17323/3034-2031-2026-11-212-233

Введение

Творчество Абеля Ганса сегодня представляет особый интерес для киноведения: обыкновенно его эксперименты с формой соотносятся с общими поисками в области киноформы начала ХХ века: это и использование многократной экспозиции, полиэкрана, наложения, панорамирования, динамичного движения камеры, реже — «парадоксальных» ракурсов и монтажных ритмов. Нередко критика отмечала избыточную мелодраматичность его фильмов, повышенную патетичность, высокий градус эмоционального начала. Безусловно, все эти аспекты так или иначе присутствуют в его произведениях, однако мы полагаем важным пересмотреть их в контексте антропологических исследований мастера и специфической адаптации драматургических приемов, что позволяет трактовать художественные эксперименты Абеля Ганса как важный этап развития жанров катастрофы, исторического кино, мелодрамы, биографического фильма. В фильме «Колесо» (La roue, 1923), которое мы предлагаем рассмотреть в рамках эстетики модерна и символизма, режиссер увеличивает крупность кадра, как бы пристально вглядываясь в лица своих героев, исследуя границы возможностей духа, его способность противостоять упадку и экзистенциальному краху.

Рене Клер, интерпретируя «Колесо» в пределах неприемлемой близости возвышенного и гротескного, писал: «Катастрофа в начале фильма, первый несчастный случай, который пытается вызвать Сизиф, подъем фуникулера в горы, смерть Эли, спуск тела, шествие горцев и грандиозный конец среди облаков — все это высокого достоинства лирические композиции, в которых ничего не заимствовано из других искусств» [Клер, 1981, с. 90–91]. Двой­ственность экспериментаторства и сентиментальности отмечал и Е. Теплиц: «Знаменитый “быстрый монтаж” Ганса стал предметом подражания для киноремесленников многих стран. Не менее красивы и реалистичны были в “Колесе” горные пейзажи. Зато насквозь мелодраматичен сюжет фильма — история соперничества отца и сына… <…> К счастью, не совсем исчезла важная и подлинно драматическая история старого машиниста, который слепнет и не может работать по специальности» [Теплиц, 1968, с. 179]. Важно понимать, что становление мастера пришлось на эпоху зарождения и развития киноискусства. Его ранняя работа «Безумие доктора Тюба» (La folie du Docteur Tube, 1915) — яркий пример поисков в области формы, экспрессионизма. Полагаем, что художественная оптика Абеля Ганса сложилась в контексте модернистских поисков киноискусства и мировосприятия символизма.

Так, рассматривая модернизм как систему визуальных кодов, М. Герман пишет: «…представляется уместным слово “кодирование”, иными словами, построение условных визуальных систем, чья декодировка (разгадка, расшифровка) и становится главной составляющей в процессе восприятия. Эта декодировка в эпоху модернизма все менее основывается на чуткости и художественной искушенности зрителя и все более — на интуитивно или вербально выработанных условиях (конвенциях) между ним и автором. Эти условия возникают в большей мере на основе непрерывно рождающихся текстовых интерпретаций, чьими авторами становятся и сами художники, и критики, и литераторы, и само общественное мнение» [Герман, 2005, с. 9]. И. Е. Светлов замечает, что символизм «…был взращен в XIX веке, но не стал его любимым детищем, и даже на его излете виделся как нечто чужеродное. Обостренное ощущение печали и конечности человеческого бытия, культ созерцания казались слишком экстравагантными на фоне объявших это столетие событий и конфликтов. В XIX веке символизм для многих был искажением привычных параметров жизни и искусства, противоречил влечению к историзму и классичности, в ХХ веке он казался умозрительным и сентиментально-наигранным» [Светлов, 2023, с. 22]. Не за эти ли настроения символизма и избыточную лиричность критиковали Абеля Ганса?

Киноискусство само по себе подразумевает акт художественной семиотизации, уплотненное визуальное мышление. В. В. Бычков и Н. Б. Маньковская констатируют: «В событии символизации (становления художественного произведения) смысл (эйдос) как метафизическая сущность бытия, конкретного явления или события стягивается в некую чувственно воспринимаемую субстанцию, выражается в интуитивно сгармонизированной художником уникальной системе художественных средств данного конкретного произведения» [Бычков, Маньковская, 2021, с. 562]. Как мы увидим дальше, эстетика фильма «Колесо» предельно насыщенна символическими образами, а машинерия индустриального мира парадоксально сочетается с поэзией природного начала. Конечно, учитывая тенденции киноискусства первой половины ХХ века, необходимо затронуть и тему мифа, который в разной степени интенсивности активировался в произведениях мастеров эпохи. Е. Теплиц справедливо замечает, что «Абель Ганс рассматривал кино как наследие великого гомеровского эпоса, обращенного ко многим поколениям всех народов мира» [Теплиц, 1968, с. 173]. Безусловно, мастер буквально воспроизводит в фильме «Колесо» несколько мифологических сюжетов — о царе Эдипе, Электре, Нарциссе и Эхо, но сюжетно и образно касается их вскользь, выстраивая нарратив нового, современного ему мифа.

Е. В. Сальникова замечает: «Большой диапазон гибкости образа при наличии узнаваемой неповторимости — вот чего требует визуальное поле, на эти свой­ства испытывает образ и, если он выдерживает испытание, берет его в работу, запускает в процесс мифологизации. Понятие искажения уходит в довизуальное прошлое культуры. Теперь актуально только понятие вариации мифа. По своей сути визуальный образ не принадлежит ни живописи, ни фотографии, ни кинематографу, ни телевидению, ни рекламной индустрии, — даже если он принадлежит им формально. Визуальный образ принадлежит жизненному пространству как таковому» [Сальникова, 2011, с. 599]. Абель Ганс, оставаясь предельно рациональным в вопросах конструирования визуальной материи фильма (и используя обширный инструментарий кинематографических и монтажных приемов), выстраивает тонкую символическую систему: с одной стороны изображая индивидуальную катастрофу отдельно взятого героя, а с другой — конструируя новый миф, исследующий природу человека ХХ века.

Мы рассмотрим фильм «Колесо» в рамках трех направлений: через визуальные приемы, темы страсти и одержимости, а также соотношение лирического и трагического начал в общем повествовании. Полагаем, что интерпретация художественной материи фильма в пределах эстетики символизма позволит выявить смыслы, заложенные мастером в рациональную киноформу: мечту об идеальном и непостижимом, фантомность женского образа, переосмысление мифологического повествования и судьбы человека в эпоху fin de siècle.

Технические приемы создания сложного визуального нарратива

Для художественной образности фильмов Абеля Ганса характерны эксперименты. Визуальный язык мастера нацелен не только на переосмысление масштабных сюжетов и описание личностей исторического и мифологического прошлого, но и на отражение трудноуловимой природы человеческих переживаний, неоднозначных и противоречивых. Драма «Колесо» соткана из многочисленных технических приемов: полиэкрана и его эффектов, наложения, многократной экспозиции, кашетирования, работы со светотенью (Ил. 1). Такое многообразие «декоративных» ухищрений позволяет анализировать смыслопорождающие механизмы. Эти приемы при визуальной однородности оказываются способными транслировать и образную систему рока, и безысходности и трагической борьбы человека с собственной судьбой в декорациях железнодорожной машинерии, приобретающей черты древнего мифа.

Фильм традиционно для киноискусства начала ХХ века начинается с титров и использования полиэкранного приема. Подчеркнем, что под полиэкраном мы понимаем не технические способы достижения сосуществования сегментированных зон в пределах одного кадра, будь то многократная экспозиция или наложение, а непосредственно изображения, «имеющие (или подразумевающие) деление внутреннего пространства целостной композиции на две зоны и более» [Эвалльё, 2023, c. 23].

Плоскость кадра разделена в соотношении 1:2, верхняя более узкая часть вмещает в себя фрагмент железнодорожного узла с движущимся составом. Границы кадра и эффект переизбытка материи позволяют создать образ бесконечного поезда, полностью занявшего отведенное ему пространство. Мотивы неумолимо приближающегося рока и трагедии сочетаются с лаконичностью и красотой форм состава, упорядоченностью его линий, четким следованием заведомо известному направлению. В нижней части кадра, занимая 2/3 плоскости экрана, на черном фоне сменяют друг друга белые буквы титров. Светлые, почти засвеченные кадры кинореальности будто противопоставляются темной творческой основе фильма. В этой импровизированной иерархии подземная часть отведена работе съемочной группы, в то время как надземная — непосредственно кинозрелищу, тонким слоем поверхности отделенному от имен своих создателей. 


Ил. 1. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923
Ил. 1. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

Следующий кадр фильма технически реализован при помощи приема наложения, что создает эффект полиэкрана, то есть совмещения разных изображений в рамках единой композиции. На крупном плане мы видим грустное лицо мужчины, «позади» него железнодорожные пути, по которым следуют поезда, выпускающие пар и подобно ночным птицам глазеющие в темноту. Конструируя многослойный кадр, Абель Ганс словно нерасторжимо связывает судьбу героя с поездами. Он показывает заведомо известный путь, направление по рельсам рока, с которых не свернуть, и ­все-таки при управлении составом у машиниста есть возможность ускориться или притормозить, возобновить движение или остановиться. Исследуя аспекты мифологизации в концепции К. Леви-Стросса, М. Ямпольский пишет: «Миф постоянно переводит чужое в свое — и, наоборот, превращает свое (внутреннее) в чужое (коллективное). Второй аспект мифологизации, непосредственно связанный с первым, — это освоение “чужеродного” и “опасного”, как включенного в систему, а следовательно, постигаемого и управляемого» [Ямпольский, 2022, с. 294]. По мнению исследователя, эти процессы в конечном счете сводятся к идее гомогенных структур, способных к проецированию, что в свою очередь подразумевает факт существования умозрительной поверхности, на которой становится возможен процесс организации и упорядочивания символов [Ямпольский, 2022, с. 297–298]. Усложненная организация композиции кадра позволяет Абелю Гансу выстраивать на плоскости экрана многослойное визуальное повествование, насыщенное символическими образами.

Лицо мужчины постепенно начинает таять, словно растворяясь в киноматерии, а следом уходит в затемнение (ЗТМ) и поезд. Полиэкран как бы задает вопрос: какую роль возьмет на себя человек в рамках заданности характера, машиниста неудержимой машины или бездействующего пассажира? Парадоксальным образом, прием наложения не позволяет трактовать этот кадр как романтический образ олицетворения человека с поездом или как одушевление машины. Фронтальный взгляд героя прямо в камеру, его полупрозрачное, инфернальное лицо, фоновое расположение поездов настойчиво диктуют образ предопределенности, невозможности остановить маховик трагедии. С. П. Батракова замечает: «Классическая европейская наука (и не только наука) Нового времени имела дело с ясной и “разумной” картиной природы и социального бытия, с логической закономерностью причин и следствий, со строгой и стройной иерархией величин, универсальностью законов, с устойчивой границей, разделяющей субъективное и объективное, идеальное и материальное, автора и героя, модель и образ, познанное (уже) и непознанное (еще). <…> В современной неклассической (постнеклассической) картине мира все четкие параметры сбиты — мир вдруг предстал неясным, ускользающим, неразумным, а подчас даже “безумным”! Непредсказуемо сложный, он перестал подчиняться строгим логическим закономерностям, перерос границы систем, норм, рациональных конструкций» [Батракова, 2002, с. 184]. Продуманная кинематографическая форма у Абеля Ганса становится своего рода попыткой рационализации мифа и упорядочиванием подсознательного и хтонического начал.

Более традиционное применение полиэкрана встречается в фильме в сцене размышлений Нормы о ее долге перед отцом и братом. В центре кадра расположен молодой мужчина, а по периметру от его фигуры последовательно появляются «окошки» с теми благами материального мира, которыми будет осыпана в случае замужества молодая женщина — автомобиль, украшения, платья, деньги и облигации. Эти кадры можно трактовать двояко, не только как приметы обеспеченного быта и благ, которые несет с собой удачное замужество, но и как торг Нормы с собственными мечтами о беспечной жизни в привычном семейном кругу. Соглашаясь на замужество Нормы, сам Сизиф будто откупается от своей неуместной любви и соперничества с сыном, отсылая дочку прочь. Это своего рода попытка избежать приближения неумолимого рока, подобного тому, что преследовал царя Эдипа.

Еще одним ключевым приемом в фильме становится кашетирование — смещение границ кадра. У Ганса основной геометрической доминантой здесь выступает круг или овал. Заметим, правда, что режиссер не останавливается на одном способе применения этого приема: он позволяет и сымитировать фокус персонального взгляда на конкретном объекте в материальной среде фильма, и сузить «ви´дение» в первой части фильма. В самом начале ограниченный прямыми скошенными линиями в центре кадра оказывается один рельс, снятый словно с движущейся вагонетки. Затемнение остальной части экрана отсекает все остальные объекты, выделяя главное — рельс как образ человека, лишенного данной свыше предназначенной пары, своего рода априорная онтологическая норма. Затем граница резко разъезжается, к первому рельсу присоединяется второй, начинает движение навстречу, неудержимо сближается, так будто сама судьба героя начинает стремительно меняться — от одиночества к обретению целостности. По мере движения во внутрикадровом пространстве, железнодорожные пути то пересекаются, то сливаются, то расходятся вновь. В конце концов мы снова видим один рельс, а черные рамки справа и слева начинают сжиматься вокруг него.

Н. А. Хренов пишет: «Сюжетность в ее современных формах связана с основополагающими принципами восприятия времени, которые сформировались в позднюю эпоху, а еще точнее, в Новое время. Здесь доминирующим принципом будет принцип линейности и последовательности, а соответственно, фрагментации и сегментации ­какого-то целостного явления на отдельные части, которые и вытягиваются в рассказе в линейную цепочку» [Хренов, 2011, с. 18–19]. Тем самым в этой сцене технический прием позволяет создать своего рода лейтмотив основной сюжетной линии фильма — образ человеческой жизни, полной одиночества и случайных встреч.

Важными для углубленной интерпретации визуального нарратива оказываются и кадры с контрастным соотношением света и тени (Ил. 1, 2). Объекты сводятся к силуэтам на фоне ослепляющего источника света, расположенного позади них. Этот прием позволяет обезличить людей, активно действующих в сцене устранения последствий крушения поезда: почти половину пространства кадра занимают груды камней, а черная тень от руки подобна мольбе о спасении утопающим (Ил. 1). В противовес ограниченному, фокусному ви´дению, светотеневое нивелирование деталей материального мира позволяет пойти по пути обобщения образной системы. Трагедия отдельных героев может трактоваться и как универсальная незащищенность всего человечества перед техногенными катастрофами, и как личностное одиночество перед страстью, душевное бессилие перед искушением. И словно иллюстрируя внутреннюю борьбу, которая с каждым днем все сильнее терзает Сизифа, режиссер повторяет прием наложения его уже постаревшего лица на фронтальный кадр с поездом. Светотеневые акценты, круг непроницаемой темной материи словно сжимают героя в кольцо. Этот кадр создает настроение демоничной одержимости героя: и поездами, и Нормой, а также показывает его зреющую решимость кардинальными методами предотвратить трагедию.

Обращая внимание на тесную связь между научным и эмоциональным познанием мира у символистов, И. Е. Светлов замечает: «Уже современникам бросались в глаза странность символистских образов, их экстравагантность и демонизм. Отмеченные доминированием эсхатологических тем, они запечатлели начинающийся еще при жизни уход в небытие» [Светлов, 2023, с. 27]. Фильм Абеля Ганса «Колесо» предстает не просто хроникой железнодорожной катастрофы или любовного треугольника, но развернутой метафорой экзистенциального тупика. Технические приемы работают на создание сложного, многоуровневого нарратива, где материальные объекты (рельсы, поезда, обломки) неразрывно сращены с онтологическими проблемами героев. Сложная киноформа последовательно утверждает бесперспективность линейного прочтения человеческой мотивации: Сизиф одновременно и жертва обстоятельств, и активно противостоящий страсти субъект. Прием наложения и растворяющееся, призрачное лицо героя на фоне поездов преодолевают дуализм «человек/машина», предлагая взамен формулу одержимости и попытки сойти с предопределенности и заданности рокового пути.

Важной особенностью Абеля Ганса становится и трактовка ограниченного зрения. Круг и овал — не просто формальные рамки, а чаще — оптические универсумы судьбы: то сужающие жизнь героя до образа непреодолимого одиночества при очевидной скученности деталей в кадре (своего рода перенасыщенности материи и бытия), то, напротив, заключающие его в демоническое кольцо темной субстанции. Светотеневые обобщения поднимают частную трагедию крушения до уровня универсальной катастрофы. В совокупности эти приемы образуют сложный визуальный нарратив, подчеркивающий бесцельность попыток героя избежать предначертанного.

Норма — дочь, сестра, табуированная возлюбленная

В многоплановой художественной системе фильма «Колесо» образ Нормы занимает центральное положение, не только как ведущего персонажа, но и своего рода метафизического центра, вокруг которого последовательно раскрывается мотив рока. Абель Ганс конструирует визуальный нарратив, подчиняя ему драматургическую иерархию, в которой женская фигура трактуется двой­ственно: как источник трагического конфликта и как пример стойкости жертвы судьбы. Анализ технических приемов (полиэкран и его эффекты, многократная экспозиция, светотеневая моделировка, отражения) позволяет заглянуть глубже фабульного прочтения драматургии: образ Нормы сочетает черты героини античной трагедии и рациональной женщины, готовой сознательно отказаться не только от искушений, но и от создания иллюзий и фантомов бытия.

Норма становится центральной силой метафизического рока, в конечном счете приносящего гибель всем ее близким. Начиная с крушения поезда, в результате которого она осиротела, и ограниченного кругом ви´дения для визуальной материи фильма именно Норма чаще других персонажей оказывалась в центре технических ухищрений фильма (Ил. 2, 3, 5). Полиэкранной сцене с размышлениями девушки, которую мы рассмотрели выше, предшествовало распространение вязкой темноты, словно сжимающей ее хрупкую фигуру (Ил. 2). Некогда ореол материального мира сохранил ее ребенком в круге-колыбели, но этот кадр фактически однократно продемонстрировал не столько ее уязвимость, сколько, напротив, способность противостоять онтологическим испытаниям на протяжении фильма. Отказ от перспектив идиллического будущего с семьей, желание избежать искушения характеризуют Норму как стойкую женщину, эмоциональную, но достаточно рационально мыслящую, чтобы преодолевать соблазны. 

Ил. 2. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923
Ил. 2. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

В первой половине фильма Абель Ганс несколько раз повторяет короткие сцены с отражениями лица Нормы. Это не просто формальный прием, но активный инструмент психологического анализа нарратива, который можно трактовать на нескольких смысловых слоях. В первую очередь это мотив двой­ничества, но речь не про раздвоенность между героиней и ее самовосприятием, а скорее про ее положение в семье. Она дочь и сестра, но оба мужчины таят в себе страсть, недопустимую при таких родственных связях. И хотя она не связана с ними кровными узами, в глазах общественности все обстоит иначе. Режиссер создает моральную дилемму для мужских персонажей: с одной стороны, сюжетная основа допускает отношения с Нормой, но ни Сизиф, ни Эли поначалу не готовы легко переступить через десятилетиями складывающуюся архитектуру их семейных порядков. Важно и то, что все чувства героев зарождались в контексте братско-сестринских связей, не допускающих переход в плоскость физической близости.

Примечательно, что во взглядах Нормы на собственное отражение фактически отсутствует самолюбование. Безусловно, девушка красива, но этот факт даже не рассматривается ею в качестве возможной разменной монеты для достижения личностного благополучия. Эти акценты позволяют режиссеру точнее охарактеризовать свою героиню, слишком юную для осознания своей красоты. Д. О. Мартынова, подробно исследуя иконографические принципы женских типов XIX века, делает следующий вывод: «В итоге в изобразительном искусстве “истерические тела” и истерические арки встречаются в разных случаях, символизируя муку, наслаждение, экстаз, страдание физическое или психическое, являясь эмфатическими движениями, позами и жестами. <…> …использование образов “истерически тел” усиливает два устойчивых мифологизированных женских прототипа: “идеальной женщины” и “роковой женщины”, которые, в свою очередь, под влиянием неврологического дискурса провоцируют изменение традиционной иконографии литературных героинь: Офелии и Саломеи, и появление новой иконографии: “женщины-куклы” и “женщины-змеи”» [Мартынова, 2024, с. 194]. Конечно, образ Нормы далек от декадентских трактовок нервозности, изломанности силуэта, демонических черт. Короткий кадр ограниченного кругом ви´дения молодой женщины, отвернувшейся от зеркала, акцентированная светотеневая характеристика мизансцены настойчиво приписывают фатальность ее образу, возвышенному в его обреченности. В этой сцене происходит своего рода удвоение трагического образа, усиленное мотивом нахождения в центре круга (как в детстве): Норма своего рода ядро, неподвижная основа роковой участи.

Бытовую драматичную ситуацию недозволенных отношений Абель Ганс возвышает до античной трагедии. Показательной в этом смысле оказывается непродолжительная сцена неподвижно сидящей Нормы на ступеньках перед портиком дома своего супруга (Ил. 2). На границе кадра можно заметить ее отражение в неподвижно-зеркальной глади пруда. Если соотнести ее с антинарциссическим психотипом женщины, это позволит трактовать ее как образ печальной нимфы Эхо, разрывающейся между желаниями и сложившейся действительностью, между недопустимостью любовных отношений с «братом» и социальным одобрением официального супружества. Норма не вглядывается подобно Эхо в водную гладь в надежде увидеть недоступного возлюбленного, она дистанцирована от лиминальных состояний несколькими ступеньками и скульптурной неподвижностью фигуры. В этой сцене Норма скорее воспроизводит иконографию Офелии и других женских образов прерафаэлитов. Д. О. Мартынова замечает, что «…английская модель возвышенно-идеализированного восприятия Офелии также нашла свое самостоятельное развитие во Франции 1870–1900-х годов. В сущности, на глубоком ассоциативно-смысловом уровне образ Офелии олицетворял собой темы, развивавшиеся на протяжении всего XIX века и достигшие кульминации в символизме: темы смерти, сна, безумия, безответной любви и подавленной сексуальности» [Мартынова, 2021, с. 475].

Важно, что не режиссер лишает ее выбора, делая тем самым жертвой рока, сама женщина принимает решение о бездействии, что не спасет ее от неминуемо приближающейся трагедии. Норма является не пассивной жертвой обстоятельств, не «декоративным» объектом мужского вожделения (Сизифа, Эли, Эрсана), а активной и трагической силой. Экзистенциальный выбор женщины меняет модус конструируемой режиссером трагедии: рок настигает героев не в ответ на действия и попытки его избежать, а через сознательный отказ от решения. Оказываясь центром колеса судьбы, героиня остается неподвижной, пока все вокруг движется и ведет к катастрофе. М. В. Нащокина пишет: «Женские образы fin de siècle развивались в диапазоне сложных, порой совмещавшихся эмоциональных характеристик. В одно и то же время она — прекрасная женщина Belle Époque — страстная, “демоническая”, исполненная трагических противоречий и гибельных страстей, и она же — Вечная Женственность, “спящая красавица”, “Прекрасная Дама”, страдающая “Душа мира”, воплощение земной любви и небесного “божественного” идеала» [Нащокина, 2021, с. 279]. Похожие идеи высказывает и О. С. Давыдова: «Искусство символизма, опиравшееся на романтический потенциал в области художественного мышления, кульминацией которого в сущности оно и было, расширило границы возможно изобразимого. На законном уровне оно “впустило” в область индивидуального творчества ту поэтическую по своей природе интуицию, уязвимую с точки зрения материалистической логики, что проявилась в многомерной смысловой и эмоциональной образности не только произведений самих художников-символистов, но за которую продолжали бороться и мастера ХХ века, отстаивавшие в своих наиболее проникновенных артистических высказываниях память о душевной составляющей личности человека» [Давыдова, 2021, с. 12]. Проблема двой­ственности, обозначенная кадрами отражений Нормы, диктует особенности визуальной драматургии последующих сцен фильма. В частности, речь идет о двой­ной и многократной экспозиции, использованных в ряде эпизодов. Брат Эли грезит о Норме, но, кажется, только в сновидениях он решается чуть преступить границу табу (Ил. 2). Наяву же рядом с ним фантомно, благодаря полупрозрачному наложению, присутствует фигура отца. Примечательна и диктуемая композицией кадров драматургия дистанции между героями. На крупном плане Норма-фантом целомудренно прикасается губами ко лбу спящего Эли — это жест максимальной физической близости, который позволяет себе допустить юноша даже в сновидении. Фигура Сизифа, напротив, не только отстранена в пространственном плане, в роли преграды также выступают материальные объекты (виолончель, элементы стола). Эта отчужденность, с одной стороны, диктует мотив соперничества отца и сына за одну женщину, а с другой — демонстрирует психологическую подчиненность Эли отцу.

В одной из сцен фильма полупрозрачная фигура Нормы изображается на фоне силуэта поезда, так соединяются два образа одержимости Сизифа — железная дорога и девушка (Ил. 2). В этих кадрах рядом с ней оказывается то супруг Эрсан, то сам Сизиф. Примечательно, что в восприятии Сизифа Норма отстранена от наклонившегося к ней мужа, но с открытым взглядом словно парит навстречу отцу. Тем самым истолкование женского образа, способное показаться соответствующим образной системе антропологических поисков fin de siècle, у Абеля Ганса преодолевает характерную эстетику женского образа. Норма эмансипированная женщина: она самостоятельно приняла решение и о замужестве, и о последующем разрыве. Сделанный ею выбор и осуществленные действия никак не спровоцированы страстью со стороны отца и брата, несмотря на красоту она не похожа на femme fatale из-за невинности и отсутствия яркой чувственности. Она — не только наваждение для мужских персонажей, но целостный и самостоятельный персонаж фильма. С одной стороны — объект нежеланной страсти отца, с другой — субъект собственной чувственной любви по отношению к брату. Она — жертва техногенной катастрофы и движущая сила рока, вобравшего в себя жизни всех близких молодой женщины. Намеренный, рациональный (и неоднократный) отказ Нормы от различных вариантов идиллического будущего, ее стойкое сопротивление внутренним страстям позволяет интерпретировать фильм не как мелодраматическую историю запретной любви, а как онтологическую драму раскрепощенного человека fin de siècle. 


Ил. 3. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923
Ил. 3. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

Абель Ганс строгой выверенностью формы пытается преодолеть как эстетику роковой женщины, так и сентиментальный шаблон о «деве в беде», однако Норма, сама того не желая, оказывается катализатором драматургии трагедии, не источником конфликта, а своего рода формой его существования. В этом отношении показательны кадры из заключительной части фильма (Ил. 3). Режиссер словно стремится дистанцироваться от своей героини, то помещая ее в оконный проем, то моделируя силуэт-отражение на белом полотне. Тоскуя в своем добровольном заточении в отдаленном от мира домике в горах, Норма поначалу преображается: снимает траурные одежды, выкрашивает стены в белый цвет, словно пытаясь очистить всю жизнь от скорби. В одном из эпизодов она отправляется на поле веселиться с пейзанами. Примечательно, что Абель Ганс вновь вводит образ круга: веселого хоровода вокруг огромного костра, тем самым как бы избавляя Норму от заданной участи быть центром колеса страдания. Погружение девушки в экстатичность архаичного танца будто расколдовывает наваждение, освобождает ее от скорбной необходимости быть объектом всеразрушающей страсти. И в этот момент ее рустического веселья Сизиф, находящийся в одинокой лачуге, роняет модель паровозика, покидая мир живых.

Железная дорога как идиллическое и трагическое начала (как поле экзистенциального краха)

В истории кинематографа немало примеров, когда железная дорога оказывается многозначным и практически архетипическим образом. Будучи порождением индустриальной эпохи, она наполнялась романтическим содержанием символа: прогресса и рационального освоения территорий, свободы перемещения, скорости, становилась зоной прощания и встреч, стремительного движения в подразумеваемое счастливое будущее. Абель Ганс в «Колесе» предлагает более сложную трактовку образа железной дороги и поезда, делая ее полноправным участником трагедии, олицетворением поступи судьбы, приметой свободы и неотвратимости катастрофы (Ил. 4). Д. Н. Замятин, выявляя признаки городского мифа модерна, отмечает тесную связку техники и машины [Замятин, 2011, с. 296]. И Е. В. Сальникова справедливо замечает: «…в немом кино формируется мотив механизма как обозначения общественных отношений, конфликтов, устройства мироздания в целом, но и кризисных моментов внутреннего мира личности. Этот мотив присутствует и в авантюрных и авантюрно-фантастических картинах, и в фильмах без этих составляющих, лишний раз подтверждая отсутствие внутреннего герметизма авантюрного кинематографа» [Сальникова, 2023, с. 385]. Ключевыми декорациями для масштабной трагедии служат железная дорога и поезд как воплощение и своего рода продолжение самого Сизифа. От поэтического, романтического истолкования путей и составов Ганс переходит к крушениям, иллюстрирующим катастрофические повороты в жизни героев. Казалось бы, «прикованный» к рельсам поезд не может самостоятельно влиять на свой маршрут, однако бесконечные тонкие и витиеватые линии рельс сходятся и расходятся, превращаясь в метафору человеческой жизни. Будто любуясь массивностью и инженерными решениями составов, кинокамера (подобно Сизифу) замирает, наблюдая за неторопливым прибытием состава на станцию. О подобных ритмических доминантах пишет и Е. А. Бобринская: «В начале ХХ века ритм был не просто эстетической категорией, но настоящей мифотворческой силой. Он рассматривался как аналог жизненной силы, пронизывающей все и управляющей космосом и социумом, человеческим телом и сознанием. <…> Стихия жизни и стихия ритма оказываются чрезвычайно близки, почти тождественны. Они представляют те начала, которые превосходят индивида, во власти которых он находится помимо свой воли. Человек не может контролировать эту ритмическую силу, она буквально пронизывает его, проходит сквозь него, захватывает его» [Бобринская, 2018, с. 250].

Ил. 4. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923
Ил. 4. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

Для Сизифа поезда априорно являются и страстью, доходящей до одержимости, и образом свободы — иллюзией контроля над огромной железной машиной и собственной жизнью. Две аварии на станции, сход составов с рельс предваряют драматический поворот судьбы героя, его переход от счастья к несчастью. Огромное колесо сминает все на своем пути, а свалившиеся на бок вагоны скорее напоминают бездыханное антропоморфное тело. Первая авария, которую безуспешно пытался предотвратить еще молодой Сизиф, позволила ему обрести дочку, подарила счастье отцовства, сделав холостяцкую жизнь более полной. Однако метод удочерения он выбирает незаконный, фактически похищая маленькую девочку. Он прижимает ее к себе, а на переднем плане Абель Ганс располагает огромное колесо, стянутое цепью, — маховик рока уже материализован, хоть и сдержан мощными оковами, временно. Идиллической выглядит непродолжительная сцена, в которой Сизиф укладывает маленькую Норму в кроватку рядом с сыном (Ил. 5). Щенок и котенок сладко спят, прижавшись к ногам детей. Эти кадры можно было бы интерпретировать как предельно сентиментальные, но это лишь пиковая точка безмятежности во всем фильме. 

Ил. 5. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923
Ил. 5. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

Проходят годы, девочка вырастает в прекрасную женщину, Сизиф все чаще заглядывается на нее, пылая уже вовсе не отеческими чувствами. Примечательна сцена на увитых цветами и листьями качелях, в которых ощущается отблеск модерна с присущими ему вниманием к изгибам ветвей, символизмом женского образа. Эдакий фрагмент пасторального рая внутри индустриального пейзажа. В. В. Бычков пишет: «…дух символизма… в художественном выражении метафизической реальности. <…> Символистам (и очень разным в средствах выражения) удалось в своих работах, не поднимаясь до уровня художественного символа, тем не менее выразить (и даже явить!) художественными средствами живописи и графики (ибо линия у многих из них имеет огромное значение) бытие здесь и сейчас (т. е. в момент моего восприятия той или иной работы) метафизической реальности» [Бычков, Маньковская, Иванов, 2013, с. 69–70]. Норма как бы вновь выступает центром мира высокой трагедии, привносит природную красоту в рационально выстроенное рукотворное пространство железнодорожной станции. Эли — носитель иррационального, экстатического начала, его скрипка является проводником музыкальной экспрессии, разбитая впоследствии Эрсаном, она станет предвестником гибели юноши. Локальные разрушения, несмотря на ограниченность своего влияния на героев, тем не менее задают настойчивые мотивы экзистенциального краха. Ганс здесь пристально всматривается в разрушение жизни отдельно взятой семьи, хотя позже в его фильмах масштаб и глубина постижения личностной катастрофы будет лишь усиливаться, «обрастая» историческими последствиями.

В одной из сцен фильма Норма садится на раскрытое окно, очарованная звуками, а за фигурой девушки простирается железнодорожный состав (Ил. 5). Примечательно, что ее положение невозможно трактовать как лиминальную зону между рациональным и иррациональным, идиллическим и трагическим, Ганс многократно дает понять, что Норма является центром рокового нарратива. Сизиф мучительно пытается бороться с любовным помешательством, и эти усилия во многом заставляют вспомнить о древнегреческом царе с тем же именем, персонаже мифа, обреченном бесконечно катить тяжелый камень на гору. Сизиф поначалу соглашается на брак Нормы с Эрсаном, но потом пытается разбить поезд; предпринимает попытку суицида, в результате нанося ущерб лишь составу. По причине очередной аварии на железной дороге, Сизиф начинает терять зрение. Подобно царю Эдипу, с повязкой на глазах, он наказан за свою одержимость приемной дочерью. Абель Ганс словно исследует антропологию греха, ставит знак равенства между совершённым поступком и навязчивыми мыслями о нем. А поезда все реже прочитываются как символ свободы для героя, Норма вытесняет все другие объекты и страсти из сердца Сизифа.

Будучи уже замужней, Норма возвращается домой навестить отца и брата. Мизансцена выстраивается таким образом, что светлая фигура женщины противопоставляется черной и гладкой поверхности железнодорожного состава на заднем плане. Норма как бы закрывает собой, вновь вытесняет страсть Сизифа к поездам. Ее сочувствие отчаянному положению семьи станет очередным поворотом драматургии: от несчастья к еще большему несчастью.

Сизиф, спасаясь от наказания за очередную аварию на путях, вместе с Эли отправляется в горы, где находит работу по обслуживанию своего рода суррогата поезда — фуникулера. Драматургическое напряжение нарастает: Норма, как мираж, преследует брата — он видит ее в отражениях всюду, куда ни бросит взгляд. Любовь Эли и ревность Эрсана приводят к трагедии, Эли погибает, срываясь со скалы, а Норма поселяется в лачуге отца. Показательно, что в этой части фильма нечасто появляется гористый пейзаж, тишина и величественность ландшафта недосягаемы для ослепшего Сизифа, тоскующего по шуму и упорядоченности железной дороги.

Драматургическим пиком становится эпизод годовщины гибели Эли. Сизиф сооружает крест и отправляется с ним в горы. Камера следит за каждым его шагом, правда поначалу не решаясь посмотреть на героя вблизи. Крест и фигура мужчины отбрасывают тень на фасад дома, символизируя панихиду по семье и в целом — по любви, по счастью, которые изжили себя внутри этих стен. Сгибаясь под тяжестью креста, порой падая, Сизиф продолжает свой путь наверх. Удивительно, но этот путь не воспринимается как непосредственная иллюстрация религиозного сюжета: герой просто дойдет до места и установит крест. Гибель сына словно иссушила в нем все чувства и страсть к Норме. Безуспешными попытками обернулись и борьба с одержимостью, и надежды на обретение счастья. Сила человеческого духа оказалась уязвимой и бессильной перед жизнью, противостояние искушению и роковой страсти в конечном счете погубило мужчин и выжгло любовь.

Заключение

Интерпретируя фильм Абеля Ганса «Колесо» в рамках эстетики символизма с присущей ему мифологизацией, мы можем абстрагироваться от мело­драматической тональности сюжета. Можно заключить, что образ Нормы радикально выходит за рамки жанра мелодрамы, пассивного объекта вожделения. Благодаря техническим приемам женщина оказывается не столько центральным персонажем, сколько метафизическим ядром фильма. Абель Ганс соединяет внутри героини сразу несколько узнаваемых архетипов: античная жертва рока и табу (нимфа Эхо и даже — Антигона), Офелия и рациональная женщина Новейшего времени.

Сознательное бездействие, отказ от создания иллюзий и наваждений, многократное самоограничение, дистанцированность от запретной страсти и социально приемлемого фасада благообразной супружеской жизни — вот череда экзистенциальных выборов, принципиальным образом трансформирующих природу трагического конфликта. Катастрофа настигает героев не как возмездие за их действия согласно принципам классической драмы, не как ирония судьбы над попытками ее избежать (драматургия модерна), а как слепая и никем не контролируемая данность опустевших небес. Эмансипация человека fin de siècle парадоксальным образом не принесла облегчения: ни преодоление наваждения страсти, ни слепое погружение в мечту об идеальном не гарантируют личностное счастье.

Железная дорога, как часть декораций и как участник нарратива, выполняет двой­ственную функцию идиллического и трагического начал в бытии человека. Начиная с восхищения инженерным величием и мощью состава Ганс создает иллюзию упорядоченного мира, рациональность которого гарантирует безоблачность жизни. Но каждое крушение, сход с рельс становится глашатаем грядущих утрат: одержимость Сизифа Нормой сначала подменяет, а потом и вытесняет его страсть к железной дороге. Трогательная сцена со спящими детьми и животными, пасторальные качели на фоне станции оказываются лишь пиковыми точками безмятежности и идиллии, которая затем оборачивается трагедией.

БИБЛИОГРАФИЯ

Батракова, С. П. (2002). Искусство и миф: Из истории живописи ХХ века. М.: Наука.

Бобринская, Е. А. (2018). Душа толпы: искусство и социальная мифология. М.: Кучково поле.

Бычков, В. В., Маньковская, Н. Б. (2021). Эстетика символизма. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив.

Бычков, В. В., Маньковская, Н. Б., Иванов, В. В. (2013). Триалог plus. М.: Прогресс-Традиция.

Герман, М. (2005). Модернизм. Искусство первой половины ХХ века. 2-е изд., испр. СПб.: Азбука-классика.

Давыдова, О. С. (2021). Символизм и «модернизмы»: к вопросу об истоках художественной поэтики ХХ века // Связь времен: история искусства в контексте символизма. Коллективная монография в 3-х книгах. Книга вторая: Часть II. Поэтика символизма: мышление, образы, темы / Отв. ред. и сост. О. С. Давыдова. М.: БуксМАрт. С. 9–57.

Замятин, Д. Н. (2011). Локальные мифы: модерн и географическое воображение // Миф и художественное сознание ХХ века / Отв. ред. Н. А. Хренов; Гос. ин-т искусствозн. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация». С. 268–307.

Клер, Р. (1981). Кино вчера, кино сегодня / Предисл. С. И. Юткевича. М.: Прогресс.

Мартынова, Д. О. (2021). От Делакруа к символистам: изменение образа Офелии в контексте развития психологической науки // Связь времен: история искусства в контексте символизма. Коллективная монография в 3-х книгах. Книга первая: Часть I. Вневременные контексты символизма / Отв. ред. и сост. О. С. Давыдова. М.: БуксМАрт. С. 450–477.

Мартынова, Д. О. (2024). «Великий невроз» в искусстве Франции второй половины XIX века. СПб.: Алетейя.

Нащокина, М. В. (2021). Женщина в искусстве эпохи символизма // Связь времен: история искусства в контексте символизма. Коллективная монография в 3-х книгах. Книга вторая: Часть II. Поэтика символизма: мышление, образы, темы / Отв. ред. и сост. О. С. Давыдова. М.: БуксМАрт. С. 251–281.

Сальникова, Е. В. (2011). Визуальность как идеальная материя мифологии в ХХ в. // Миф и художественное сознание ХХ века / Отв. ред. Н. А. Хренов; Гос. ин-т искусствозн. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация». С. 594–611.

Сальникова, Е. В. (2023). Путешествие через невозможное: авантюрность и фантастика Великого Немого. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация».

Светлов, И. Е. (2023). Неизвестность искусства. Избранные статьи. СПб.: Алетейя.

Теплиц, Е. (1968). История киноискусства. 1895–1927 / Пер. В. С. Головского; ред. и предисл. Н. П. Абрамова. М.: Прогресс.

Хренов, Н. А. (2011). От эпохи бессознательного мифотворчества к эпохе рефлексии о мифе // Миф и художественное сознание ХХ века / Отв. ред. Н. А. Хренов; Гос. ин-т искусствозн. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация». С. 11–82.

Эвалльё, В. Д. (2023). Феномен полиэкрана. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация».

Ямпольский, М. (2022). Формы реальности. Очерки теоретической антропологии. М.: Новое литературное обозрение.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Ил. 1–5. Реж. Абель Ганс. Кадры из фильма «Колесо» (La roue). 1923

REFERENCES

Batrakova, Svetlana (2002). Art and Myth: From the History of Twentieth-Century Painting. Moscow: Nauka. [In Russ.]

Bobrinskaya, Ekaterina (2018). The Soul of the Crowd: Art and Social Mythology. Moscow: Kuchkovo Pole. [In Russ.]

Bychkov, Victor & Mankovskaya, Nadezhda (2021). The Aesthetics of Symbolism. Moscow; St. Petersburg: Center for Humanitarian Initiatives. [In Russ.]

Bychkov, Victor; Mankovskaya, Nadezhda; Ivanov, Vladimir (2013). Trialogue Plus. Moscow: Progress-Tradition. [In Russ.]

Davydova, Olga (2021). Symbolism and “Modernisms”: On the Origins of Twentieth-Century Artistic Poetics // The Link of Times: Art History in the Context of Symbolism. A collective monograph in 3 books. Book Two: Part II. The Poetics of Symbolism: Thinking, Images, Themes / Ed. and compiled by Olga Davydova. Moscow: BuksMArt. Pp. 9–57. [In Russ.]

Evallyo, Violetta (2023). The Split-screen Phenomenon. Moscow: “Canon+” ROOI “Rehabilitation”. [In Russ.]

German, Mikhail (2005). Modernism. Art of the First Half of the Twentieth Century. St. Petersburg: Azbuka-classic. [In Russ.]

Khrenov, Nikolai (2011). From the Era of Unconscious Myth-Making to the Era of Reflection on Myth // Myth and Artistic Consciousness of the 20th Century / Ed. Nikolai Khrenov. Moscow: “Canon+” ROOI Rehabilitation. Pp. 11–82. [In Russ.]

Kler, Rene (1981). Cinema Yesterday, Cinema Today / Preface by S. I. Yutkevich. Moscow: Progress. [In Russ.]

Martynova, Daria (2021). From Delacroix to the Symbolists: The Changing Image of Ophelia in the Context of the Development of Psychological Science // The Link of Times: Art History in the Context of Symbolism. A collective monograph in 3 books. Book One: Part I. Timeless Contexts of Symbolism / Ed. and compiled by Olga Davydova. Moscow: BuksMArt. Pp. 450–477. [In Russ.]

Martynova, Daria (2024). “The Great Neurosis” in French Art of the Second Half of the 19th Century. St. Petersburg: Aletheia. [In Russ.]

Nashchokina, Maria (2021). Woman in the Art of the Symbolist Era // The Link of Times: Art History in the Context of Symbolism. A collective monograph in 3 books. Book Two: Part II. The Poetics of Symbolism: Thinking, Images, Themes / Ed. and compiled by Olga Davydova. Moscow: BuksMArt. Pp. 251–281. [In Russ.]

Salnikova, Ekaterina (2011). Visuality as the Ideal Matter of Mythology in the Twentieth Century // Myth and Artistic Consciousness of the Twentieth Century / Ed. by Nikolai Khrenov. Moscow: “Canon+” ROOI “Rehabilitation”. Pp. 594–611. [In Russ.]

Salnikova, Ekaterina (2023). Journey Through the Impossible: The Adventurousness and Fantasy of the Great Silent. Moscow: “Canon+” ROOI “Rehabilitation”. [In Russ.]

Svetlov, Igor (2023). The Unknown Art. Selected Articles. St. Petersburg: Aleteia. [In Russ.]

Toeplitz, Jerzy (1968). History of Cinematography. 1895–1927. Moscow: Progress Publishing House. [In Russ.]

Yampolsky, Mikhail (2022). Forms of Reality. Essays on Theoretical Anthropology. Moscow: New Literary Review. [In Russ.]

Zamyatin, Dmitry (2011). Local Myths: Modernism and Geographical Imagination // Myth and Artistic Consciousness of the Twentieth Century / Ed. by N. A. Khrenov. Moscow: “Canon+” ROOI “Rehabilitation”. Pp. 268–307. [In Russ.]

Мы используем файлы cookies для улучшения работы сайта НИУ ВШЭ и большего удобства его использования. Более подробную информацию об использовании файлов cookies можно найти здесь, наши правила обработки персональных данных – здесь. Продолжая пользоваться сайтом, вы подтверждаете, что были проинформированы об использовании файлов cookies сайтом НИУ ВШЭ и согласны с нашими правилами обработки персональных данных. Вы можете отключить файлы cookies в настройках Вашего браузера.